Аня Сокол 
На неведомых тропинках. Шаг в темноту

Мир стёжек – 1

«На неведомых тропинках. Шаг в темноту»: ACT; Москва; 2016
ISBN 978-5-17-096221-1
Аннотация

Сколько попаданцев кругом. И все, конечно, невольные. Никто не мечтал провалиться в черную нору и огрести приключений. Всех закинули без спроса.
Хоть один из них оглянулся на оставленных родных?
НЕТ!
Впереди ждут драконы и принцы, а родители — это скучно. Я предлагаю оглянуться. Всего один раз.

Аня Сокол
НА НЕВЕДОМЫХ ТРОПИНКАХ. ШАГ В ТЕМНОТУ

1
Гость

Парень был молод. И напуган. Его выдавали ломаные дерганые движения, от чего русая макушка то и дело мелькала среди листвы. Кусты у дороги не лучшее укрытие. Сомневаюсь, что в нашей тили-мили-тряндии вообще существует такое понятие. Во всяком случае, не для человека. Не для постороннего человека. Парень невероятно везуч, раз его не закогтил никто из местных.
Удивиться, покачать головой и пойти своей дорогой, благо до дома пара шагов, было бы самым разумным. Правда, это могло выйти мне боком, когда кому-нибудь придет в голову выяснить, как сюда попал человек. Конечно, этим озаботятся уже после его безвременной кончины и спросить непосредственного участника не получится, а потому… потому будут искать того, кто привел его. Сидит парень напротив моего дома, так что за выводами далеко ходить не надо, да и не будут. Не то чтобы сюда нельзя привести гостя, можно, особенно в качестве главного блюда или же ненадолго и под личную ответственность. Чего нельзя, так это оставлять его после этого в живых, особенно если он сам нашел дорогу по стежке. Такое не простят. А я и без того не на хорошем счету.
Я свернула под тень деревьев метров за пять до укрытия «гостя». Парень даже по сторонам не смотрел, до того сосредоточился взглядом на моей двери. Я тоже взглянула. Вроде ничего с утра не изменилось, обычный прямоугольник, отделанный когда-то светлыми, а теперь уже потемневшими от времени рейками. Хотелось напеть: «Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом…» Как хорошо, что я живу на окраине, и лес подступает почти вплотную к огибающей деревню дороге. Через село этот путешественник и пары шагов бы не сделал, но вечно такое везение продолжаться не будет. За мной вполглаза, но приглядывали, во избежание, так сказать.
Ходок по лесу из меня еще тот, но то ли за последние пару лет мои умения изменились в лучшую сторону, то ли парень настолько сосредоточился, что забыл о самосохранении. Я бы на его месте от каждого шороха вздрагивала. Ну при условии, что знала, куда и к кому меня занесло. Этот либо не знал, и оттого питал напрасные надежды, либо был дураком, такие чаще всего в желудках местных оседают.
Он мог закричать, просто так, от неожиданности, когда я вышла из-за ближайшего ствола, и его шансы на выживание с призрачных уменьшились бы до нуля. Но парень всего лишь всхлипнул, ну и подпрыгнул, лицом живо напомнив мультперсонажа с выпученными глазами.
Я схватила его за руку и в два шага вытащила на дорогу, дом рядом, возможно, все еще обойдется. Справедливости ради надо сказать, что тащила я его только потому, что он разрешал или слишком растерялся. Парень был выше меня, что не так уж и сложно при моих ста шестидесяти, а вот телосложением напоминал кузнечика. Тот пограничный возраст, когда еще на тебя не засматриваются ни девушки, ни женщины, ибо слишком юн для любовника. Лет семнадцать, костей больше, чем мышц, и гонор взрослого. И тем не менее, если бы он решил вырваться, я бы не удержала.
До дома я его все-таки дотащила и даже успела впихнуть в прихожую, когда он независимо дернул плечом, высвобождаясь из пальцев. Я задвинула щеколду. Это, конечно, не поможет, если кто-то захочет войти, но действует успокаивающе. Я прошла в комнату и бросила рюкзак на диван. Первая комната у меня одна сплошная кухня — гостиная — библиотека, три в одном. Парень потоптался в прихожей и пошел следом. И все это без единого вопроса. Я бы давно выставила вперед крестик и судорожно вспоминала молитвы. Кстати, так и было — не вспомнила ни одной. Мальчишка держался не в пример лучше. Хотя вопрос о его уме оставался открытым.
Первое, что сделал парень, это протянул белый конверт. Без слов, одним требовательным жестом. Времена, когда я хватала все что ни попадя, давно прошли. А потому я сложила руки на груди и уставилась на гостя.
— Это… хм, — мальчишка прокашлялся и ломким срывающимся голосом сказал, — это вам.
— Уверен? — Я не скрывала иронии.
— Да. Ты Лесина Ольга. — Парень ни на миг не усомнился.
Чего не случается в нашей тили-мили-тряндии, но мое лицо на плакатах «их разыскивает…» еще не светилось. Вроде бы.
Я взяла конверт. Давно никто не писал мне, а теперь уж и некому. Те, кто еще жив, и думать забыли об Ольге Лесиной.
Оказалось не все. Я пробежала глазами первые строки, выругалась и посмотрела на парня.
— Ты кто?
— Олег Миров, — он пожал плечами, — меня бабушка послала…
Вот и все. Прочти письмо кто другой, и парень подписал бы себе приговор. Не то чтобы местным нужен повод, но чтобы так самому себя предлагать…
— Читал? — подняла я белый прямоугольник.
— Нет, — надо же сколько презрения на лице, а вот если бы проявил любопытство, глядишь, и не сунулся бы туда, где шанс преставиться попадается на каждом углу, если не чаще. Автор письма это знал и не предполагал, что парень вернется. Вернее, не предполагала.
Я снова стала читать. Святые! Что же ты творишь, Маринка?
— Как ты меня нашел? — спросила я, сминая в руке письмо.
— Бабка адрес дала, правда, я сперва заплутал, — он отвернулся, — но тут как раз ты проехала на своей красненькой, увязался следом. Ты никогда не оглядываешься. — Парень постарался презрительно ухмыльнуться, молодое лицо с первым жалким пушком, которому так не шло взрослое выражение, скривилось.
Все еще хуже: парень успел побывать и в верхнем заброшенном селе, и здесь. Мальчишка действительно везуч, если смог пробраться сюда, не привлек внимания никого из местных. Не увидел ничего такого, от чего с криками сбежал бы и постарался забыть о нашей деревушке на веки вечные, мучился кошмарами, пока не убедил бы себя, что всего этого не было, что возвращалось бы плохими и мучительными снами, навсегда отбивая желание ходить по стежкам.
— На чем приехал? — От ответа на вопрос зависели все дальнейшие действия.
От города до нашего глухого угла километров двадцать, половину из них можно проехать на рейсовом автобусе, остальное — или на своих двоих, или на машине. Если этот дурак притащил с собой кого-то еще, постарше и с правами, можно уже никуда не ходить, а сидеть на попе ровно и ждать гостей.
— На велике, — ответил он.
Я выдохнула. Все еще оставался шанс спасти парня.
— Так что мне сказать бабушке? — спросил мальчишка.
Ответом ему стал стук в дверь. Вернее, это я знала, что это стук, причем вежливый, а что подумал парень, когда от ударов затрещал косяк, я не знаю, лишь в очередной раз дернулся.
Притворятся, что никого нет дома, бесполезно — местные ориентируются по запаху. След отчетливо говорил визитеру, что мы вошли в эту дверь несколькими минутами ранее. Я сунула скомканное письмо в карман джинсов. Надо бы, конечно, сжечь, но если дойдет до выяснений и спрашивать будут всерьез, мы расскажем все, еще и умолять будем, чтобы выслушали.
Я подала мальчишке знак молчать и пошла открывать. Стук тотчас прекратился. Тот, кто стоял по ту сторону, все слышал.
Сделав равнодушное лицо, я дернула засов и кисло поздоровалась:
— Привет, Тём.
— И тебе того же, — высокий и массивный мужчина без лишних слов отодвинул меня и прошел в дом. Скрывать гостя не имело смысла, как и вставать на пути или возмущаться — попросту не заметит.
Тём. В привычном мире Артем Коломин, вроде бы спортсмен. Я не уточняла, мне хватает своих трудностей, чтобы вносить разнообразие в серые будни сведениями о жизни ветра — охотника.
— У тебя гости, — сказал Тём и улыбнулся.
Гость побледнел и попятился. Ну наконец-то пробрало. Парень и раньше поглядывал вокруг с опаской, но как-то вяленько, без паники. Так опасаются охранника в супермаркете, положив за пазуху кулек конфет: если поймает, будет стыдно, неприятно, но не смертельно. В нашей тили-мили-тряндии все наоборот. Это понимаешь быстро, особенно когда видишь в шаге от себя улыбку и гораздо более острые зубы, чем положено человеку. Охотник — это мертвые серые глаза, бесцветные волосы, лицо без возраста и без выражения. Производит впечатление. А через минуту понимаешь, что внешность не самая запоминающаяся его черта.
— Точно, — подтвердила я и, делая ударение на последнем слове, добавила: — Это мой гость.
Ветер сделал еще шаг к парню, а тот, соответственно, от него, да так резво, что сразу уперся спиной в столешницу. Рассказывать бесполезно, надо хоть раз увидеть, как двигаются охотники, как их тело перетекает из одного положение в другое, увидеть стремительность и грацию хищника. Один раз — и с человеком ни за что не спутаешь и не забудешь, если выживешь. Так что парня можно было понять.
— Чего ты хочешь? — спросила я.
Это было откровенной капитуляцией, даже без попытки побарахтаться, и мы оба это знали. Я не могла допустить, чтобы он забрал парня. Надеясь лишь на то, что такие, как он, ничего не делают просто так. Раз охотник говорит, а не действует, значит, это кому-то нужно. Вот только кому? Тём никогда не был поклонником людей. Причин я не выясняла, слишком уж пугал меня этот мужчина, до икоты и ночных кошмаров.
Ветер развернулся, парень облегченно выдохнул.
— Я? — вроде бы удивился Тём. — Много чего…
И снова эти скользящие движения, теперь уже ко мне. По спине пробежал холодок страха. Конечно, он сразу почувствовал, ноздри охотника раздулись, а улыбка стала откровенно издевательской.
— Желание, — протянул он, вглядываясь в лицо, — любое по моему выбору, как говорите вы, люди, «будешь должна».
— Нет, — подобная перспектива привела в ужас, я ответила инстинктивно, не раздумывая, и мысленно взмолилась: «Святые, помогите!»
— Нет? — переспросил Тём, словно пробуя слово на вкус. — Уверена?
Пальцы у него были горячие. Я впервые почувствовала их жар на коже. Могла бы и обойтись. Когда тебя берут за горло, приятного мало.
— Иллюзия выбора. — Он чуть сдавил ладонь, притягивая мое лицо к своему, пришлось встать на цыпочки. — Я могу заставить тебя сделать все что угодно.
Одно неуловимое движение — и острые когти выйдут из горячих пальцев, а не менее теплая кровь потечет по его рукам.
— Это будет долго, грязно и больно, — продолжал вглядываться в глаза Тём, — но будет. А этого человека — уже нет. Выбирай: обещание — сейчас, дело — потом, а парня я вообще не видел. Либо… — многозначительная пауза, можно и не продолжать, — впрочем, меня устроят оба варианта.
— Согласна. Отпусти, — прохрипела едва слышно я, цепляясь за пол лишь носками кроссовок.
Другой бы не разобрал, но не охотник. Пальцы разжались. Я закашлялась. Молча, будто не было этой сцены, Тём пошел к двери и лишь у порога обернулся.
— Не советую выходить из дома без метки.
Я потерла руками шею, посмотрела на парня, и тот отвел глаза. Дурак. Лицо как открытая книга, думает, должен был вмешаться, защитить даму. Хорошо, испугался как следует, и не полез. Пусть теперь он и считает себя трусом, но у нас водятся такие создания, которых и испугаться не грех. Он ведь жив. Этого более чем достаточно.
— Я… — Мальчишка хотел что-то сказать, оправдаться, хотя бы перед самим собой, но не получалось.
— Жди здесь, — отмахнулась я и побежала в спальню.
При всем паскудстве в одном охотник был прав — без метки выходить на улицу не стоило.
«Метка» — вещь своеобразная, не совсем артефакт, но и не безделица, нечто среднее. Каждый житель нашей тили-мили-тряндии обязан иметь хотя бы одну. Выбрать предмет: кольцо, брошь, даже дырявый носок сгодится, главное условие, чтобы это мог надеть человек. Вещь несли к старосте (кстати сказать, весьма вредному ведьмаку), тот, в свою очередь, заговаривал безделицу, превращая предмет в метку. В итоге, местные могли приглашать людей в гости. Так здесь показывали, под чьей защитой находится чужак, или даже чей это будущий ни о чем не подозревающий ужин. У одной семьи могло быть без счета таких предметов (тут уж как со старостой договоришься), плюс те, что передавались по наследству. Некоторые вполне могли закатить вечеринку на сотню-другую человек. Многие метки хранились как память, так как давно и безнадежно устарели, ведь не наденешь же шлем с рогами или железные доспехи? Хотя, если жизнь прижмет…
У многих и так фантазия сбоила. К примеру, у старосты метка стояла на собачьем ошейнике, а у Пашки вообще на розовых меховых наручниках из секс-шопа, Тём пометил стальной охотничий нож, ибо лучшим способом пригласить человека в гости, по его мнению, было загнать тому нож между ребер.
На заговор для меня старик тоже расщедрился, ибо таков закон: у каждого должна быть метка и точка. Другое дело, что завести больше одной мне вряд ли светило. И с того самого дня я никогда ее не доставала. Вернее, его — браслет. На кожаной основе причудливо переплетались змейки из бисера и цветных лент. В нем легко узнавалась косая самоделка, чем он, собственно, и был. Подарок от дочери на день рождения, один из последних. Метка хранилась в шкатулке с настоящей ювелиркой, но была ценнее остального золотого хлама.
Парень стоял там же, где я его оставила. Худой, растерянный и жалкий. И лишь слегка удивился, когда я завязала тесемочки на его запястье. Смотрелось нелепо.
— Поехали, поговорим с твоей бабкой.
Машину я час назад бросила прямо за домом, поленившись завести в гараж, за что горячо благодарила святых, высших и низших. Красненькая, яркая, как пожарная машина, «Шкода» не так давно сменила видавшую виды бежевую шестерку, с которой я еле нашла в себе силы расстаться. Не потому что влюблена в отечественный автопром. Слишком многим событиям стала свидетельницей та машина, много счастливых дней пережила. Теперь она продана, да и счастье пошло своей дорогой.
Мы не успели буквально на чуть-чуть. Прежде чем сесть, парень замешкался, по всему видно, собирался что-то спросить или сказать. Но шорох, с которым перед ним появился человек, вернее, не совсем человек, заставил в очередной раз замереть соляным столбом. Это уже начинало раздражать, хотя могло быть и хуже — некоторые впадают в панику, кричат, а этот ничего, молчаливый.
Не только Тём мог двигаться быстро и бесшумно. Поэтому у парня могло создаться впечатление, что мой сосед Веник вырос перед ним из-под земли. На самом деле он перепрыгнул через кусты, разделяющие участки, и в пару шагов оказался рядом. Сосед был обычным падальщиком, но недооценивать его не стоило. Основным блюдом в меню таких созданий были свежевыкопанные покойники, но и от свежатинки никто не откажется, особенно когда представился шанс отбить ее у заведомо слабого противника. На меня он даже не посмотрел, а вот на парня уставился зачарованными глазами — так дети разглядывают леденцы в витрине магазина.
— Твой? — спросил Веник.
Не заметить метку невозможно. Для нечисти она светится в каком-то другом, недоступном людям диапазоне. Вопрос был бессмысленным. Сосед просто не стал атаковать сразу.
— Мой.
— Ясно, — кивнул Веник и сделал шаг к парню.
Я чуть не застонала, мысленно умоляя мальчишку оставаться на месте. От таких, как гробокопатель, бежать ни в коем случае нельзя, это прямое приглашение к охоте. Веник не производил столь незабываемого впечатления, как Ветер, но напугать у него получалось ничуть не хуже. Он не был грязен или нечесан, не был перемазан землей, как ожидают от кладбищенской нечисти. Лишь траурная кайма под ногтями, плюс стойкий запах старой крови. Лохматый, сутулый и двигался нарочито суетливо и дергано, такие часто вызывают смех или сочувствие. Многие принимали это за слабость, как правило, времени для перемены точки зрения падальщик им не оставлял.
Олег попятился. Веник облизнулся. Доказывать что-то ссылаясь на метку, терять время. Такие уважают лишь один закон. Закон силы. Ее у меня не было.
— Он мой, — с нажимом повторила я, обходя машину, — даже Тём признал это.
Он отреагировал на имя. Мало найдется созданий, способных проигнорировать силу, стоящую за ним, и пободаться с ветром на равных. Веник был не из их числа. Сосед наконец-то оторвал взгляд от парня и впервые посмотрел на меня с интересом, будто удивляясь, что обед вдруг встал с тарелки и начал рассуждать о высоких материях и недопустимости чревоугодия. Я задрала подбородок так, что даже слепой бы заметил следы на шее, а уж запах охотника он ни с чем не спутает.
Вывод прост. Тём был тут. Был и ушел. Ушел без добычи. Стоит ли овчинка выделки? Может, с ней что-то не так, раз даже охотник не стал связываться?
Я представляла, как мысли тараканами бегают у него в голове. Веник продолжал смотреть. За его бессмысленным туповатым взглядом впервые промелькнуло что-то другое. На столь короткий миг, что, возможно, мне просто показалось. За теплой коричневой радужкой не могло быть ничего, кроме голода и жадности, уж точно не жалостливая усмешка, хотя бы потому, что местные на жалость не способны.
Веник отступил. Маленький шажок в реальности, но такой огромный по сути. Впервые я заставила кого-то отойти. Не напугала, но заставила осторожничать и считаться, пусть не со своей силой, но тем не менее. Сосед огляделся.
— Он мой, — повторила я, и добавила: — Нас двое. Ты — один.
Еще один понятный аргумент. Конечно, любой местный справится с человеком играючи, но психологическое преимущество, эта фраза давала. С другим, более агрессивным хищником это бы не прошло, но Веник всегда был осторожен. Похвальное качество. И полезное. Падальщик отошел. Сначала на пару шагов, потом еще и еще, пока не уперся в раскидистый куст шиповника и не перепрыгнул его так же бесшумно, как и несколько минут назад.
— В машину, живо, — скомандовала я. Нечего судьбу искушать, она сегодня и так благосклонна к нам без меры.
— Мой велик? — протянул парень тоскливо.
— Забудь. Бабка новый купит.
Машина завелась, и мы выехали на дорогу. Ветви так низко склонялись над грунтовкой, что полуденное солнце расцвечивало лобовое стекло корявыми темными пятнами. Тишина давила на уши. Парень отвернулся к окну с угрюмым выражением лица. Мы приближались к входу на стежку. Вернее к выходу. Для нас. Дорога всегда была одна, узенькая, бугристая, неведомо каким образом противостоящая вековому лесу, где самый молодой дубок был в два обхвата. «Шкода» еле-еле проходила по габаритам, чудом не цепляя бортами ветки кустов. Двое здесь бы не разъехались. Но дорога всегда одна. Всегда в один конец. Если кто-то именно в этот момент ехал в нашу тили-мили-тряндию, машины никогда не встретятся. Я спокойно выеду, он въедет, даже если время движения совпадет до секунды. У тебя могут быть попутчики, могут быть преследователи, или кто-то очень нетерпеливый начнет истошно сигналить, подпирая бампер, но никогда не будет идущих навстречу. Дорога всегда одна.
Не знаю, какая магия, какие законы природы или не природы, действуют в этом месте. Я не ведьма, не демон, не нежить, не нечисть. Я человек. Чужая. Таким, как я, это место не спешит открывать тайны. Для таких, как я, оно вообще не существует.
Стежка. Дорога в невозможный мир. Переход из одного в другой. Тишина. Ни зверь, ни птица, ни ветер не нарушают безмолвие этого места. А человек бы мог. Я пробовала. Человек вообще — существо толстокожее и многое не чувствует, не знает и не хочет знать. Я, к примеру, пару раз здесь матерные частушки пела. Давно, правда. И если и рассчитывала, что кто-то оскорбленный святотатством вылезет и оторвет голову, то зря. Звук как зарождался здесь, так и гас, оставляя за собой пустоту и равнодушие. Больше я не экспериментировала.
То, что тут было неуютно, это слабо сказано. Отсутствие звука тоже может причинять неудобство, пусть пассивное. Беспокойство. Тревога. Очень хочется убежать. Мне уже привычно, а каково парню? Я посмотрела на Олега. Парень не блещет умом, но не трус, что бы он сам сейчас о себе ни думал.
Я притормозила, стрелка спидометра с несчастных 40 упала совсем до 10, быстрее здесь никак, да и не хочется, если честно. В этом месте равны все: и автомобилисты, и велосипедисты, и пешеходы. Впереди овраг. Впадина. Провал дороги. Провал в мире. Глубина, заполненная белесой мутью вечного тумана.
Три года назад колеса машины резко ушли вниз, и я в первый раз окунулась в это марево. До сих пор помню свой крик, его слышали, наверное, даже в нашей тили-мили-тряндии. Знаете, это чувство, когда попадаешь в воздушную яму на самолете или мчишься на машине, а дорога резко уходит вниз? Аттракцион «башня свободного падения» или банальная поездка на лифте? Это сосущее чувство пустоты. Умножьте ощущение на десять. Желудок прилипает к спине, дыхание перехватывает от страха и восторга. Вы на стежке.
Любые чувства со временем притупляются, уходят острота и новизна. Где угодно и с чем угодно так бы и случилось, но не здесь. Колеса провалились в никуда. Парень охнул. Каждый переход, как первый. Паника ударила по мозгам, захотелось кричать. Каждый раз, оказываясь здесь, я уговаривала себя успокоиться и не сойти с дороги. Не дрогнуть и не бросить руль, не выскочить наружу и не убежать подальше отсюда. Ничего не видно и в метре от машины. Противотуманки не помогают.
Этот долгий миг. Это короткое мгновение. Времени здесь нет. Сколько объективно длится переход, не знает никто. Внутренний хронометр дает сбой. Все, на что тебя хватает, это держать машину прямо в ожидании той секунды, когда колеса найдут опору и пойдут вверх. Мы выберемся. Должны.
У парня на одной руке мой браслет, на второй — часы. Стрелка, воображая себя компасом, лениво крутилась то в одну, то в другую сторону. Можно было бы достать мобильник и порадовать себя малопонятными значками и пикселями вместо привычной заставки, даты, времени, имени оператора. Приборы машины не отставали от общей тенденции, стремительно закручивая стрелки и помигивая цифрами, сигналами и лампочками. Слава святым, не глохнем, я очень боялась как-нибудь застрять в этом безвременье.
Иногда я тешила себя вопросами вроде: какой здесь уклон дороги, глубина оврага — так, чтобы отвлечься. Не думаю, что когда-нибудь здесь появится хоть один дорожный знак.
Дорога прыгнула под колеса. Выход. Как всегда неожиданно и как всегда именно в тот момент, когда стало казаться, что именно этот переход будет вечным. Бесконечное мгновение кончилось. Светлый лес, дорога со стареньким асфальтом. Двигатель заурчал, стрелка тахометра метнулась вправо. Все. Мы в реальном мире. Можно радоваться. Но каждый раз меня охватывает страх, что не смогу вернуться. Я съехала на обочину и остановилась. Ничего. Мне нужна всего лишь минута, чтобы прийти в себя, вернуть мозги на место.
Стежка не закроется. Помню, как скрипел-смеялся староста: «Кто ж ее закроет! Местным тоже надо есть. А еда — это святое».
Я вернусь. Надо только разобраться с Олегом и его бабкой. Кстати, о парне. Я кожей чувствовала его взволнованный взгляд. Переход никого не оставляет равнодушным.
Мы обернулись, будто что-то окликнуло нас оттуда, из туманной дымки оврага.
Стежку никогда не прятали. Поставят банальную заворотку — и все. Человеку случайному и в голову не придет спускаться в белесую муть. Он сам себе кучу причин придумает, чтобы повернуть обратно. Такая защита. Другое дело тот, у кого есть цель, кто знает, что должен пройти, кто идет за чем-то или за кем-то. Как Олег. На такого заворот не подействует, его магия пассивна и вплетается в человеческое нежелание идти по такой «неуютной» дороге. Но если кто-то проявит упорство… что ж, бросим монетку и пожелаем смельчаку удачи.
— Не страшно было одному ехать?
— Нет. — Он дернул кадыком и опустил голову.
— Хотела бы я знать, как твоя бабка нашла меня, — протянула я, включая передачу и возвращаясь на дорогу.
— Пробила номера машины по базе, — парень пожал плечами, — у нашего соседа, дядьки Вани, сын в ГИБДД работает.
У меня дернулся утолок рта. Святые, как все просто в нынешний век высоких технологий. Я смогла встроиться в его быстрое течение, но не понять. То, что для многих обыденность, у меня даже представить не получается.
— Что она тебе пообещала? — спросила я, выворачивая руль. — Сомнительно, что ты подрабатываешь почтальоном по выходным.
— Квартиру.
— Ого! — вырвалось у меня. — Серьезно?
Олег кивнул. Хороший стимул. Мы, конечно, не столица, но и не глухой медвежий угол. Жилье в областном центре на дороге не валяется. Парень не совсем идиот, раз голову в петлю не только из любви к приключениям сунул. О том, что хата на том свете ему вряд ли понадобится, он не подумал. Кто, скажите, о такой ерунде в семнадцать лет думает? Впереди — освещенная солнцем дорога, редкий березняк по краям, а не мрачные великаны нашей тили-мили-тряндии, которая при свете дня вспоминается как кошмар, навеянный жарой. Зато квартира, напротив, обретает все более привлекательные черты. Вон и парень повеселел, выпрямился, видно, уже представляет, как заживет самостоятельно. Даже жаль разочаровывать.
— Когда это Марина разбогатеть успела? — стала рассуждать я. — Квартиры дарит.
— Не, — помотал головой Олег, — вы же письмо читали, свою на меня перепишет, я единственный внук.
От его слов стало чуть ли не физически плохо. Не всем везет с бабушками.
— А сама к вам переедет, — не замечая, как я скривилась, продолжал парень. — Вы ведь давно знакомы…
Олег озадаченно замолчал. Ну, давай уже, начинай соображать, раз заговорил. Что общего у твоей шестидесятилетней бабки и странной тридцатилетней женщины, которую ты никогда раньше не видел?
— Она сказала, что у вас закрытый поселок, с улицы не попасть, охрана, — начал оправдываться парень, словно, если он произнесет эту чушь вслух, она станет правдой. — Я даже подумал, что сосед ошибся адресом, когда приехал. Пять пустых развалюх и все. Вряд ли бабушка туда поедет, хорошо, что вашу машину вовремя увидел, — он покачал головой.
— Что конкретно ты должен был сделать? — перебила я.
— Найти вас, передать письмо.
— Как это поможет твоей бабке освободить квартиру? — Я не скрывала иронии.
— Ну, вы замолвите за нее словечко в кооперативе, — судя по дрогнувшему голосу, он и сам сомневался в таком определении.
— И как это сочетается с моим нежеланием общаться? — Олег молчал, и я продолжила: — Ты выследил незнакомого человека. Не подошел, не передал привет от бабушки, раз уж мы такие хорошие подруги, не пригласил от ее имени в гости. Существует еще и телефон! Делай выводы. Стала бы я помогать добровольно? Больше похоже на попытку поставить перед фактом или, чего доброго, на шантаж.
Парень фыркнул, но, судя по складке на лбу, задумался.
— Перестаньте, — Олег сложил руки на груди, — вы знакомы. Во-первых, вы одна, наверное, ее по имени еще называете, — высказался он, я мысленно чертыхнулась. — Во-вторых, она мне вашу фотку показала. Фамилия, имя, прописка — все совпадает. То, что не общаетесь, так поссорились, давно. Ничего, станете соседями, помиритесь. — Он даже вперед подался. — Если помогу, она на сбережения домик купит и за город уедет, а квартира мне достанется. Друзья пальцем у виска крутили, не верили, идиоты. Ну, ничего… теперь-то…
— Теперь-то эти дурни обзавидуются, — с чувством продолжила я. — Все девчонки твои.
Олег отвернулся и стал смотреть на дорогу. Обиделся. Тоже мне искатель приключений. Индиана Джонс хренов. Чуть ужином не стал, а теперь обижается, что кетчупом не приправили. Я протянула руку и потрепала парнишку по волосам. По крайней мере, это должно было так выглядеть. Что уж подумал Олег, неизвестно, но дернулся весьма натурально. Я осторожно сунула зажатый меж пальцами каштановый волосок в карман кофты и застегнула молнию.

Больше всего меня удивляет, что наша тили-мили-тряндия существует вполне официально и даже есть на карте. Правда, называется она более тривиально — село Юково. Вернее, стежка изначально образовалась под настоящим, человеческим Юковом. Подействует заворотка «направо пойдешь» — и попадешь в обычное селение, а не подействует — «прямо пойдешь» в нечеловеческие, но такие гостеприимные объятия.
Как показало время, такое соседство не пошло людям на пользу. Кто-то уехал, кто-то умер, а кто-то пропал без вести. Не прошло и десятилетия, как село «умерло». И тут же «воскресло». То есть для областных властей ожило. Никого не удивило, что в заброшенное Юково стали съезжаться люди, строить дома и жить. Никто не приехал проверить десяток заброшенных домов, никто не думал, что теперь Юково — это село в глубине мира, а не пустынное поселение с двумя зарастающими крапивой улицами. Налоги платят, законы не нарушают, выборы проводят, с инициативами не лезут, дотаций не просят — идеальный электорат. Наш Семеныч подсуетился, перевел Юково из подпольного положения в легальное. К слову сказать, ни одного чиновника мы у себя не видели, местные даже спорят по поводу вкусовых отличий оных от обычных людей. В уме нашему бессменному старосте не откажешь, теперь наша администрация (считай, ведьмак) вполне легально выдает паспорта, свидетельства о рождении и другие документы. Теперь совсем нечеловеческим созданиям гораздо проще влиться в общество, жить и охотиться в нем. Иначе этот юный следопыт и его не менее деятельная бабка фиг бы меня нашли. В новом мире все решают не люди, а бумажки, запись, сделанная в журнале регистрации, за номером…
Если выехать из стежки и придерживаться юго-восточного направления примерно семь километров, минуя Барское, не заезжая в Борисцево, через Козьмодемьянск и Комарово, в Кормилицыне свернуть налево на Большую Октябрьскую улицу, к слову сказать, большой она была исключительно в воображении жителей Ершова, Нагатина и Красных Ткачей, через которые проходит, а ближе к Карабихе плавно переименовывается в Московское шоссе, которое, в свою очередь, упирается в трассу М8 «Москва — Холмогоры» (тут уже не заблудишься, километров пять до города и все время прямо), попадешь на место.
Ярославль — областной центр с населением около шестисот тысяч человек. Мой родной город. Ни большой ни маленький. Ни хороший ни плохой. Какой есть. Никогда не хотела уехать из него, никогда не думала, что уеду.
— Куда? — Я остановилась на первом перекрестке: Московский проспект и улица Калинина.
— Прямо, — Олег откинулся на спинку, — до автовокзала, там направо. Мы у «Фараона» живем.
Логично. Игра в казаки-разбойники началась с этого торгового центра. Тридцать лет назад такого явления как гипермаркеты, торговые площади, не наблюдалось вовсе. Самым близким к нему был универмаг «Ярославль», сейчас, кстати, отреставрированный и готовящийся к новому открытию. Я до сих пор иногда впадаю в ступор от всего происходящего. После переселения в наше ненормальное Юково, этот мир кажется слишком быстрым, слишком суетливым, бесполезным, что ли. Примерно раз в неделю я езжу за покупками, брожу со слегка очумелым видом по торговым центрам, большим гипермаркетам, рынкам. Иногда возникает ощущение, что они строятся чуть ли не за ночь. Раньше меня, как человека, пережившего талоны на продукты и тотальный дефицит, сильно поражало современное многообразие, даже возникало желание начать скупать все подряд, ибо запас карман не тянет. Теперь же осталось лишь легкое любопытство: что еще нового придумали, чтобы продать что-либо. Раньше мы охотились за товарами, теперь они за нами. Как говорит наш Семеныч: «Человек такая тварь, как таракан, быстро ко всему привыкает». Сравнение нелестное, но не согласиться не могу.
Я свернула к «Фараону». Знала бы, сколько будет проблем, в жизни бы сюда за продуктами не заехала. Чаще всего я отоваривалась в «Вернисаже», на выезде из города, а сюда заглянула из любопытства, и так неудачно. Хоть я и постаралась выкинуть эпизод из головы, он имел свои последствия, и они сейчас сидели на соседнем сиденье.

«Фараон» напоминает пирамиду. Логика тех, кто придумывал название, шла извилистым путем, но определенная связь прослеживалась. Все торговые центры имеют схожую внутреннюю структуру. Самые дешевые и посещаемые магазины расположены в подвале, сейчас говорят «на минус первом этаже», ну, или, наоборот, на самом верху. Хотя есть вариант, что под крышей соберут все «развлекаловку».
К примеру, боулинг. Пробовала один раз, схлопотала штраф за заступ на дорожку и даже несколько раз по кеглям попала, система подсчета очков так и осталась тайной за семью печатями, так что сильно я не впечатлилась. Кинотеатр «три дэ» после прохода через стежку — развлечение для детей, да и к современным фильмам я осталась равнодушна, много шума, беготни, толку ноль, логики тоже, впрочем, я на роль ценителя-критика не претендую, если всем нравится, то и на здоровье. Все остальное попроще — типа ресторанов, кафешек, бильярда, много детских городков.
Подвал же всегда отведен под какой-нибудь огромный магазин, торгующий всем подряд. Пирамида «Фараона» была построена таким образом, что смотришь с одной стороны — в здании три этажа плюс подвал, с другой — четыре, соответственно, минус первый становится первым.
Была среда. Изначально я никуда не собиралась, но Пашка попросила отвезти ее в город за специями. Сама она машину не водила, предпочитая, напрашиваться в попутчики. Я могла бы и отказать, но не стала. Во-первых, она единственная, кого я с натяжкой могла назвать подругой в нашей ненормальной тили-мили-тряндии. Во-вторых, она из всех видов мяса предпочитала крольчатину и курятину, что согласитесь, радовало больше всего. Но как шутила сама Пашка, человек, что кролик без соли и специй, — гадость редкостная, так что путь наш лежал прямиком в торговый центр.
Я бросила машину на парковке с той стороны, где «четыре этажа» и прямой вход в гипермаркет. Войди мы с главного входа, и пришлось бы миновать целую улицу бутиков, спуститься на эскалаторе, я их терпеть не могу. Хотя такая мысль была… можно было заскочить в ювелирный, как знать, десятиминутная задержка — и наши пути никогда бы не пересеклись. Мало того, я всегда перед возвращением в Юково захожу в ювелирный. Кроме того раза. Не думаю, что Пашка оценила бы мою страсть к ювелирным украшениям… ну, почти к украшениям.
Сразу с парковки мы прошли в торговый зал. Узкие проходы, товар не сложенный, а сваленный на стеллажах, ценники, разбросанные как бог на душу положит. Мы не жаловались, в следующий раз предпочтем магазин, более склонный к порядку. Пашка тут же направилась в бакалейный отдел, или как он там правильно называется, сейчас накидает полную тележку трав, специй, приправ и тому подобного. Мешать я ей не стала, и, пусть вкусовые пристрастия у нее более традиционные, чем у остальных, выслушивать, какой именно соус больше подходит к печени, а какой — к сердцу, я не имела не малейшего желания. Мало того, закрадывались смутные сомнения, что она не только для себя покупки делает, а для того же старосты, к примеру. В общем, я за ней не пошла, а она не стала настаивать.
Тогда я зачем-то стала перебирать сковородки, составленные в неаккуратную стопку, словно мне так уж необходима еще одна. Скорее, от безделья — оно еще никого до добра не доводило. Странный день, куча мелких совпадений, приведших к одному большому.
Стопка посуды закачалась, я неловко дернула рукой и порезалась. В это сложно поверить, но именно так. Какому придурку придет на ум сделать края какой-то формы для запекания острыми? Видимо, все же нашелся такой. Естественно, сковородки, блинницы, какие-то еще штуки, правильных названий которых я не знаю, разлетелись в разные стороны и, громко звеня, покатились по проходу, отскакивая от стеллажей и даже увлекая с собой другие товары. Я промычала что-то непечатное, но вечное, и сунула палец в рот.
Вот и все происшествие. Плюнуть и забыть. Максимум — выслушать ругань продавца с жалостливо-виноватым видом, вроде ничего даже не разбила. Словом, рядовой случай. Одно но — все, кто был в торговом зале, повернулись и посмотрели на меня. Сочувствующе. Брезгливо. Осуждающе. Равнодушно. Раздраженно. И даже с интересом. Я же была занята исключительно раной, роясь в сумке в поисках пластыря.
На первый вопросительный окрик: «Ольга!» — я лишь дернула плечом. Мелькнула мысль, что Пашка быстро управилась.
— Ольга, — на этот раз ближе.
— Что? — Я повернулась.
И узнала ее сразу, несмотря на то что прошло много лет. Очень много. Не буду врать, что она не изменилась, но все равно узнала и, мало того, позволила этому узнаванию отразиться в глазах. Пусть лицо расплылось и покрылось сеткой морщин, но зеленые, хоть и немного выцветшие, глаза остались прежними, задорно вздернутый нос и веснушки, которые она так ненавидела в молодости. Маринка всегда была первой красавицей нашего двора, чуть стервозной, своевольной, смелой. Я на ее фоне смотрелась блекло, та самая некрасивая подружка, которую берут на свидание за компанию, для друга. Так было пока я не встретила Кирилла. Но сейчас не об этом.
— Ольга, — повторила она и схватилась за горло.
Понимаю, я бы еще не за то схватилась, если бы встретила подругу детства такой, какой запомнила тридцать лет назад. Хотя по объективному времени, я старше ее на пару лет. Несмотря на испуг, Маринка по-прежнему была красива. Знаете, есть такие люди, которые даже стареют достойно. Как правило, они не измучены тяжелой работой и не согнуты жизненными обстоятельствами. Мне оставалось порадоваться за нее. Ну и немного позавидовать.
— Извините, вы ошиблись. — Я повернулась, собираясь уйти.
— Ага, как же. — Маринка ловким движением схватила меня за руку и перевернула ладонью вверх. Там, как и положено, была родинка, небольшая, ничем особо не примечательная, кроме места своего расположения. Много вы знаете людей с родимым пятном в самом центре ладони?
— Точно. Ошиблась, — повторила женщина, подняла другую руку и чуть откинула волосы со лба. Наверное, надо было вырваться, послать, в конце концов, надоедливую старуху. Но что-то подсказывало мне, что уже поздно, уже ничего не изменить. Справа у линии волос у меня был шрам. В лучших традициях современной молодежи и их тайных мечтаний. Правда, самый обычный, прямой, маленький, сантиметра полтора, тоненькая ниточка чуть плотнее на ощупь, чем остальная кожа. Если не знать, ни за что не разглядишь. Получен он тоже донельзя примитивно: в детстве я наступила на длинный подол ночной рубашки и неудачно упала головой о спинку кровати.
Надеюсь, осмотр закончен, была у меня еще одна «особая примета», чтобы увидеть, придется снять штаны…
— Что вы тут устроили? — к нам, громко цокая каблуками, спешила продавщица, или администратор торгового зала, как они там теперь называются. — Кто за это платить будет? А убирать? — Девушка в фирменной бордовой юбке и белой кофте с эмблемой магазина сурово осматривала беспорядок.
— А-а-а… — не зная, что сказать, я лишь могла выдавать непонятные звуки, мысли метались, как сумасшедшие, и последнее, о чем я думала, это разбросанный товар.
— Сейчас. — Маринка развернулась, не отпуская моей руки, правильно, я бы смылась при любом удобном случае. — Прям разбежались! По закону, ваш товар должен быть устойчиво выставлен, а это… — Она качнула ближайший стеллаж, на пол тут же посыпались какие-то то ли подставки под ложки, то ли держатели для салфеток, то ли и то, и другое, хорошо, хоть пластиковые. — Расстояние между стеллажами — 4 метра, а у вас сколько? Моя подруга вообще поранилась. Развели бардак, а мы еще и виноваты. Вот подадим на вас в суд и посмотрим, кто кому и что оплачивать будет!
В другой ситуации я бы посмеялась. Маринка всегда была такой предприимчивой, что ли, то есть не для любителей на чужом горбу в рай въехать. Говорят, с возрастом некоторые черты усиливаются.
— Я сейчас охрану позову… Женя! — Голос у девушки предательски задрожал, а когда на крик никто так и не появился, той ничего не оставалось, как кинуться куда-то в боковой проход, угрожающе бормоча, неизвестно кому теперь больше достанется, нам или неведомому Жене.
— Ты до сих пор в розыске.
Святые! Я вздрогнула, Маринкин взгляд стал слишком пристальным, колючим. Ничего хорошего мне это не сулило, и пусть минуту назад она меня защищала, сейчас передо мной была та же решительная и себялюбивая женщина, что и тридцать лет назад.
— Вряд ли, — я не стала больше притворяться, — через семь лет пропавших без вести объявляют погибшими. — Я повернулась к старой подруге: — Тебя поднимут на смех, в лучшем случае. В худшем — окажешься в сумасшедшем доме.
Я постаралась восстановить душевное равновесие. Времена, когда я тушевалась перед ее напором и соглашалась на любые, даже самые глупые поступки, давно миновали. Я надеюсь. Да и документы мне Семеныч выправил настоящие, не подкопаешься.
Легкая тень сомнения на ее лице. Легкая.
— Кто-то же должен тебя искать? Не все же умерли… Леша? Даша? — Она стала наугад перебирать имена родных.
Леша? Брат, вот он-то как раз и умер. Давно. Спился.
Даша? Сестре удалось поступить в Лос-Анджелесскую академию танца и сразу после окончания нашего родного физвоза уехала в Штаты. Так там и осталась. Слава святым. Надеюсь, у нее все хорошо.
Но пора прекращать этот вечер воспоминаний, пока старая подружка не добралась до имен, отмахнуться от которых я не смогу.
— Зачем тебе это надо? — Я выдернула руку — Я сейчас уйду, и мы больше никогда не увидимся. Лет тридцать как минимум.
В любом случае ситуация не оставила мне выбора. Маринка не знала, чего хочет от меня, но отпустить свалившееся чудо было выше ее сил.
Специи стояли в отделе ближе к кассам и дальше от входа. Возможно, отголоски скандала докатились и туда. Хотя какой скандал, так… пошептались немного. Возможно, Паша решила проверить, как там ее бесплатный водитель, или все еще проще, и она уже нашла все, что хотела… Но, когда она выросла позади старой подружки, ни тележки, ни пакетов при ней не было.
— Привет, — протянула она вроде бы даже дружелюбно, только убежать захотелось еще сильнее, чем раньше. И подальше. — Познакомишь?
В подростковом возрасте у Маринки часто отключался инстинкт самосохранения. К примеру, когда она подбила меня сбежать из летнего лагеря, и нас потом с собаками по лесу разыскивали, кстати сказать, так и не разыскали, пришлось с повинной возвращаться. Или когда в первый раз попробовали спиртное — дешевый портвейн, потом долго рвало. Или… Я хочу сказать, что действительно знала, какая она. Не у каждой хватит запала бросить перед свадьбой одного жениха и выйти совсем за другого. Мы не виделись полжизни — надеюсь, с возрастом это прошло. Должно пройти, как у всех, иначе пора уже начинать бояться. Пашка пошла на частичную трансформацию. Обычная реакция на угрозу. Когда кто-то из нашей тили-мили-тряндии видит угрозу, он ее атакует.
Пашка уже выпустила клыки, между зубов мелькнул кончик раздвоенного языка, звуки вырывались с шипящей интонацией, а если приглядеться, то можно было рассмотреть разбегающийся из-за ушей чешуйчатый рисунок на коже. Глаза сузились, зрачок вытянулся на кошачий манер и раздвоился. Последний, кто пошутил по поводу ее четырехглазости, через секунду держал в руках собственный излишне говорливый язык. Явиди не всегда способны оценить человеческие шутки. Пашка — женщина-змея. Правда, она бы не согласилась с таким определением. Она ни в малейшей степени не была человеком, никогда, в отличие от тех же Семеныча или Веника.
Я могу подстричься, одеться и загримироваться под мужчину, стану похожей на мужчину, могу обмануть людей, если верить голливудским фильмам, это весьма популярное занятие, но ни в коем случае не стану мужчиной. Так и Паша. Внешне она была похожа на женщину, выглядела как женщина, и если самкой ее еще можно было назвать, то уж чем-чем, а человеком она не являлась ни в коей мере.
— Я… — Маринка подавилась словами, на то, чтобы уложить в голове все, в чем пытались убедить ее глаза, требовалось время. Не факт, что получится.
— Нет, — я постаралась загородить Маринку, — женщина ошиблась.
Черт его знает, слышала ли она наш разговор, но стоит рискнуть сыграть в дурачков.
Один раз я видела, как убивает явидь. Это совсем не обязательно должно быть кровавым и привлекающим излишнее внимание зрелищем. Ее яд смертелен, один укус, даже порез… Человек покачнется на ровном месте, и нет ничего естественней поддержать под руку, предложить сесть. Голова закружилась. Обморок. Судорога. Остановка дыхания. «Скорая» не успеет. Наверняка слабое сердце. Наверняка. А человек не берег себя, не щадил, работал на износ. Мегаполис. Нагрузки. Плохая экология. Никому не нравится думать, что он может умереть так просто и быстро, без причины, на улице. А потому сам виноват, не следил, не берег.
Больше я этого видеть не хочу.
— Она ошиблась, — повторила я, подхватила Пашку под руку и потащила к кассам. Вернее, она позволила себя потащить, В торговом зале нам вслед растерянно смотрела Маринка. Не скажу, что вечер встречи выпускников удался.
Пашка не потребовала никаких объяснений, ограничившись парой выразительных взглядов, которые я проигнорировала. Зрачки, слава святым, вернулись в нормальное состояние. Ну, нормальное для меня, не для явиди.
Помню, что остановила у другого магазина, попросила ее не задерживаться и купить уже эти несчастные специи. Сама осталась в машине и минут двадцать развлекала себя размышлениями. Если бы Маринка осталась лежать там, то и это событие не стало бы для змеи чем-либо из ряда вон выходящим. Так чего она испугалась? Почему едва не скинула маскировку?
Мы никогда это с ней не обсуждали. Делали вид, что все нормально, что мы подруги. Никогда не откровенничали. Закрывали глаза на такие вот недоразумения. И не ели людей. Иногда для подобия дружбы этого более чем достаточно.
Кто же знал, что подружка успела записать номер машины? Чья молодость осталась в прошлом на самом деле? До сегодняшнего дня я не задумывалась, насколько легко меня найти, если задаться целью. Информация хранится в железном равнодушном нутре сегодняшнего людского бога — компьютера. Надо лишь извлечь, сесть в автомобиль и, поплутав по проселочным дорогам, позволить себе удивление от созерцания настоящего старого Юкова. Если не повезет, на обратном пути заметить яркую машинку, трактор, грузовую «Газель» или человека с рюкзаком, так похожего на обычного колхозника или лесника, твердо ступающего по стежке. Можно спросить дорогу или увязаться тайком. Результат один. Если есть цель, значит, переход тебе по силам. Но по силам ли тебе выжить там, где людей принято считать едой?

— У знака налево. — Парень указал на ближайший съезд во двор, по бокам которого росли пышные кусты, из них стыдливо выглядывал знак ограничения скорости.
Я свернула к обычной кирпичной коробке «пять на пять». Пять этажей, пять подъездов. Такие строили в 60-70-х годах прошлого столетия. Домики чем-то напоминали коробки из-под обуви, вытянутые, серые и одинаковые. Маленькие квартирки для маленьких жильцов. Узкие коридоры, кухни на пять квадратов. Получить такое жилье для мамы было пределом мечтаний — выбраться наконец-то из нашей коммуналки. В далеком детстве наши дома стояли друг напротив друга. Маринкин — построенная в прошлом веке городская резиденция какого-то купца, фамилию уже и не вспомню. Наш — бывший флигель для прислуги этого же самого купца. Несмотря на классовые различия построек, жили в них люди одинаковые, в одинаково суровых условиях коллективного хозяйствования. Но господскому дому повезло больше, его как памятник архитектуры расселили первым. Наш должен был стать следующим… Сменилась эпоха, а он до сих пор «следующий».
Мы вышли из машины, парень свернул к первому же подъезду. Я обернулась: «Фараон» просматривался отсюда боком и вход на минус первый напоминал въезд на подземную стоянку. Парковка полна машин, то и дело ее пересекали люди с заполненными яркими коробочками-тележками. Зачем? «Зачем, — спрашивала я себя, — я приехала сюда».
Парень прикоснулся кругляшком ключа к панели домофона, современного стража подъездов от бомжей, курящей молодежи и котов, и потянул дверь на себя. В лицо сразу дохнуло сигаретным дымом и кошачьей мочой. Не помогло. Видимо, это внутренние, а не внешнее вредители. Обычный подъезд, темно-зеленые стены с местами облупившейся краской. Бывший когда-то белым потолок покрыт подпалинами от зажигалок. Черные пятна складывались в имена и их характеристики, в хрестоматийное слово из трех букв, а в некоторых местах, для особо непонятливых, подкрепленное рисунками.
— Нам на пятый, — сказал парень и загрохотал башмаками по лестнице.
Звук странным образом отражался от стен. Звукоизоляция тут так себе, зато акустика хорошая. Лифта нет. Если бы дом был шестиэтажным, лифт установили бы в обязательном порядке, а в постройках высотой не более пяти этажей это совсем необязательно. По строительным нормам, не по человеческим. Как живут старики на верхних этажах, оставалось лишь гадать, туда-сюда не больно-то побегаешь. Не от хорошей жизни же Маринка пошла на это, наверное. Оправдание так себе.
Мы поднимались в молчании. Обоим было о чем подумать. Финишная прямая. Наши шаги причудливым образом искажались, создавая впечатление, что здесь марширует рота солдат. Жильцы уже привыкли и вряд ли слышат, человеческое внимание избирательно. Помню, мы с Кириллом жили в крохотной квартирке на окраине города, в метрах четырехстах от окон проходила ветка железной дороги. Поезда ходили по расписанию и всегда сигналили, так как станция была неподалеку. Первые пару месяцев у меня аж зубные пломбы вибрировали от дрожи земли да бокалы в серванте звякали. Они и потом подпрыгивали, но я перестала замечать, перестала слышать, перестала видеть, чувствовать и раздражаться. «Человек ко всему привыкает». Когда меня сочувственно спрашивали, как я могу жить и растить ребенка в таком кошмаре, ответом был лишь недоумевающий взгляд. Искренний взгляд. Никакого кошмара. Мы видим то, что хотим увидеть, и слышим то, что хотим услышать.
Я сунула руку в карман и коснулась скомканного листа бумаги. Как она решилась на такое? Одно обращение чего стоит…
«Тому, кто прочтет первым…» 
В духе старинных зарубежных детективов.
Первые два пролета мы преодолели на одном дыхании и, не сговариваясь, замедлились. Нам обоим нужно подумать, нужно время — пусть пара минут ничего и не изменит.
«Человек желает заключить договор с нечистой силой…» 
Деловой документ, ни больше ни меньше. Если бы в тот памятный день полгода назад я была одна! Тон этого гипотетического договора с дьяволом пропитан безумной надеждой и боязнью ошибиться. Это мог написать сумасшедший, или помешанный на фольклоре, или писатель-фантаст, или тот, кто верит в чертовщину. На самом деле верит. Кто знает о существовании созданий, отличающихся от людей. Попробуйте набрать в Сети — ссылок будет несколько сот тысяч. Вы посмеетесь над парочкой и закроете. Вы не отличите правду от вымысла, вы даже не будете знать, что искать, в каком направлении двигаться. Маринка тоже не знала, да и не испытывала такого желания. Пока не встретилась со мной. И с явидью.
Третий пролет за спиной. Олег оглядывается, в глазах беспокойство. Не знаю, чувствует ли он это. Скорее да, чем нет. Неопределенность. Чем бы ни закончилось сегодняшнее приключение, а для него это именно приключение, потому что воспоминания не так остры, они сгладили стремительность и неподвижность ветра-охотника и зачарованный взгляд Веника, что-то все равно изменится. В жизни. В нем самом. Он это чувствует.
Я снова коснулась листка, словно в нем заключена некая сила притяжения, неправильное всегда привлекает. Марина знала, что искать. Двойные зрачки явиди не та примета, которую забудешь. Вряд ли она узнала много, листая перекрестные ссылки, но достаточно, чтобы осмелиться на сделку. Цена товара ее не волновала, а в его качестве она уже убедилась. Молодость. Долгая жизнь. В магазине, кроме Пашки, была и я, все такая же, как и в день своего исчезновения тридцать лет назад. Первая красавица решила вернуть свою красоту.
«…прошу повернуть время… стать молодой… сохранить красоту… Стойкий результат… гарантия на максимально возможные сроки…» 
Далее Маринка витиевато и многословно пытается объяснить, чего собственно ей надо от нечистой силы. Заметно, что она пыталась дать разные определения, старалась не допустить двояких толкований. Всемирная сеть предупреждает, как нечистые силы могут извратить самое простое желание. Пыталась. Что она хочет, ясно из первых же строк, все остальное только добавляет простора для фантазии, не зря же говорят: «Краткость — сестра таланта».
Можно поразмышлять и представить, что план Маринки удался, письмо прочитал кто-нибудь из наших. Семеныч может заговорить вещь заказчика, наденешь, к примеру, кулон и будешь выглядеть лет на двадцать, молодой и красивой. Эффект сохранится на века, ты еще этот артефакт по наследству передашь. Такой тебя будут видеть все, такой ты будешь и на фото, и на видеосъемке, такой будешь отражаться в зеркале, гарантирую. Один нюанс. Слово «видеть» ключевое. Ведьмак наложит живой морок, он позволит отмотать так тяготившие тебя сорок лет (Маринка решила стать моложе меня, ничего удивительного, она всегда была впереди). Правда, чувствовать себя все равно будешь на шестьдесят: колени болят, давление скачет, зубные протезы натирают, метеоризм в самый неподходящий момент и свежий кефир по вечерам, бессонница… Ты станешь молодой старухой. Иллюзия, какой бы качественной она ни была, не вернет задора молодости (кстати, в договоре о здоровье ни слова) и не заставит «внутреннюю тебя» жить, не вернет жажду жизни.
Не самый худший вариант. Есть и такие, кто вообще не стал бы выполнять обязательства, и, поверьте, клиент со слезами на глазах их поблагодарит. Искренне и от всего сердца. Род психарей обширен. Можно встретиться с баюном. Наш Лёник — настоящий мастер, при всей своей нетерпимости не восхищаться его смертельными навыками я не могу. Это не делает его безопасным или хорошим. Он расскажет тебе сказку, красивую и со счастливым концом, ты поверишь каждому слову, — и уйдет в мир бабушка, вообразившая себя юной девушкой. Она забудет про скрипящие колени и бессонницу, забудет о несварении и морщинах. Заканчивают такие люди плохо: либо в сумасшедшем доме, либо в петле, впрочем, таблетки, газ и поезд тоже годятся.
Кто еще? Исполнитель желаний. Встреча с джином — это классика. Не в нашей стежке, гораздо глубже, но теоретически такая возможность есть. Эти создания убедят тебя в чем угодно, даже в том, что ты прима-балерина Большого театра весом под сто килограммов. Бред, вызываемый джинами, больше похож на наркотический, он и технически возможен лишь при физическом контакте, к слову, баюн заболтает тебя, а этому надо еще и потрогать. Исполнитель желаний пропитает тебя той вариацией реальности, в которой ты захочешь остаться. И ты останешься. Минута навязанного бреда запертому в собственной голове человеку покажется годом. Суть в том, что после встречи с джином ты уже больше никуда не пойдешь, ты останешься в его власти до конца, что бы ты ни увидел, тело не сдвинется с места. И да, ты умрешь. Максимум через час фантазия достигнет апогея. Исполнитель высосет из тебя все желания, все фантазии, мысли, чувства. Он будет подкидывать в эту топку дров, пока у человека не останется сил на то, чтобы мечтать и даже думать. Он выжмет вас досуха. Минуты его трапезы — годы счастья для вас. Но желать бесконечно нельзя, чаще всего последнее желание этих «счастливчиков» — уйти. Джин исполнит и его. Они всегда исполняют.

Мы почти пришли, один пролет — и я уже вижу дверь. Железная, тяжелая, такую принято называть гаражной. Несколько раз ее перекрашивали, неаккуратные мазки оставили следы на вычурных жестяных цифрах, единице и восьмерке. Восемнадцатая квартира. Олег звякнул ключами. Мы пришли. Дверь как последнее препятствие между мной и прошлым, между мной и настоящим. Темная узкая прихожая, зеркало, в котором мечутся смутные тени, под ним полка со всякой всячиной: от расчески до мобильного телефона и книги в мягкой обложке — традиционный уголок с полками для обуви и антресолью для шапок. Скорей всего, осталась в наследство от родителей. Что ж, мне и того не досталось, не заслужила.
Парень включил свет. Если у меня и были сомнения, то от них не осталось и следа, достаточно было посмотреть в лицо старой подружке в то самое первое мгновение. Маринка стояла в коридоре и если кого и ожидала увидеть, то не внука в моем сопровождении. Но она быстро взяла себя в руки, испуг и разочарование сгинули без следа. Будь я менее внимательна, засомневалась, не почудилось ли. У наших на стежке столько выражений, и они так быстро их меняют, что быть наблюдательной не прихоть, а необходимость. А она пока человек. Надеюсь, им и останется. Но решать не мне.
Марина улыбнулась, она всегда умела делать хорошую мину при плохой игре. Я ответила тем же. Играть так играть.
— Молодец, Олег, — похвалила она внука.
Тут самое время добавить, что квартиру он честно заработал, но она промолчала, мы обе понимали, что не видать парню награды как своих ушей. Хорошо, что он не мой внук, но внутри что-то предательски дрогнуло.
— Иди к себе, — тепло сказало подружка, — как обед разогрею, позову. А мы пока поговорим.
Парень без единого слова скинул обувь ушел куда-то вглубь квартиры.
— Послушный, — не скрывая иронии, прокомментировала я.
Старая подружка поморщилась, развернулась и, ни слова не говоря, пошла по коридору. Посчитав это приглашением, я потопала следом. Слышать правду всегда неприятно.
Кухня, как я и представляла, была очень маленькой. Стол, плита, раковина, холодильник — больше ничего не влезет при всем желании. Сесть негде, да мне и не предлагали.
— Ты поможешь? — спросила Маринка напрямую. Притворство отброшено, и никаких хождений вокруг да около. Мы одни, стесняться некого. Будь я на месте внука, давно бы уже уши грела.
Знаете, где-то в глубине души я понимала ее желание. Понимала как женщина. Не в полной мере разделяла, но могла представить, каково это день за днем следить за отражением в зеркале, видеть неизбежные перемены, морщины, отвисающую кожу, пигментные пятна, видеть, как седеют волосы. Подавляющее большинство предпочитает решать эти проблемы с помощью ботокса и краски. Да, я могла бы понять. Если бы не последние строки ее договора-письма. Она пыталась сжульничать, заплатить за свое желание не своей жизнью.
На долю секунды мелькнула мысль помочь ей по-своему, так я точно сохраню парню и жизнь, и жилье. Попросить старосту послать за вестником, так как желающим заложить душу в нашей тили-мили-тряндии мешать не принято, наоборот, всячески способствовать. Пусть закладывает собственную, чужие вестник к оплате не принимает. Получит она свою вечную молодость, ну, и в качестве дополнительного бонуса превратится в нечисть, ибо то, что вестник проделает с твоей душой, без последствий не останется. Живой пример — мой сосед Веник. Маринка станет падальщицей, или лгуной, или еще кем — нечистый мир нашей тили-мили-тряндии очень разнообразен. В любом случае дорога назад к внуку ей будет заказана. Лгуна — создание, лишенное собственной кожи, а потому вынуждено снимать ее с людей, надевать на себя, закукливаться, пока не прирастет. Фактически они превращаются в своих жертв, возможно, молодых и красивых. Так и ходят, пока чужой покров не начнет гнить и расползаться. А он начнет. Тогда требуется следующая обновка. Старые лгуны забывают не только свою изначальную внешность, но и пол. Останавливало меня то, что в мире станет одним монстром больше.
— Неужели это того стоит? — отвращение прорвалось в голосе.
— Это у тебя надо спрашивать, — сквозь зубы процедила она. — Избавь меня от проповеди, сама не белая овечка. Расскажи-ка, куда пропали Кирилл и Алиса? — Она с торжеством посмотрела на меня. — Сама-то цветешь и пахнешь.
Я сжала зубы, рот моментально наполнился медным привкусом крови, а в голове забили набаты. Нельзя показать, что она меня задела. Нельзя. Это моя боль, и я ни с кем не хочу ее делить. Боль из тех, что со временем не слабеет, а лишь набирает остроту, из тех, что не лечится даже выстрелом в голову. Моя Алиса нашла кроличью нору и ушла во тьму так далеко и глубоко, что возвращаться уже было поздно. Мне пришлось идти за ней. И я нырнула следом. Без раздумий и колебаний. А когда вынырнула, шло уже второе десятилетие нового тысячелетия.
— Ты спрашиваешь, стоит ли оно того? Что еще мне остается? — Марина стиснула зубы и зло проговорила: — У меня ничего и никого нет. Пусть для Олега я давно стала привычкой, а не любимой женщиной, он хотя бы был рядом, пока не схлопотал инфаркт. Светка вон сына в честь его назвала, а сама в день его десятилетия сгинула. Отметили праздник. Автокатастрофа. Моя Светка! Что у меня осталось, кроме меня самой?
— Внук, — ответила я.
— Внук… — Она выплюнула слово, будто непристойность. — А ты знаешь, что Света не должна была в этот день никуда ехать, не должна была встретиться на окружной дороге с той фурой, потерявшей управление, если бы не этот… этот не устроил истерику, видите ли, ему не подарили какой-то диск с игрой к его ящику! И она поехала, пообещала любимому сыночку. Назад не вернулась.
— Мне жаль.
— Плевать. Всем жаль. Даже этому… уж я-то позаботилась, чтоб он не забыл. Только это ничего не меняет, — с горечью отмахнулась старая подруга и так неожиданно схватила меня за руки, что я даже не подумала вырваться. — Помоги мне! Богом прошу, помоги! Это шанс. Я начну все сначала, построю жизнь с нуля. Оставлю Олега в покое, бог ему судья, я же вижу, осуждаешь. Пусть так. Сама заплачу, скажи чем! Все отдам. Ольга! Помоги!
Она всхлипнула и зарыдала. Я выдернула руки и едва сдержалась, чтобы не вытереть их о джинсы. Чего я ломаюсь? Взять да и продать ее демону. Если сильно захотеть, можно попробовать связаться с хозяином нашей и сотни других стежек. Мне точно такое зачтется. Что-то во мне даже жаждет такого решения и замерло в предвкушении, представляя, как это будет. Уж кто-кто, а демон вернет ей настоящую молодость, без всяких словесных эпикризов, ну и оставит у себя в вечном услужении. И будет Марина нужники в поместье чистить да лакеев развлекать, в лучшем случае. В худшем — хозяин каждую пятницу, или субботу, тут как повезет, будет выгрызать ей кишки на потеху съехавшимся гостям. Потом, конечно, взмахом руки излечивать и снова выгрызать. Каждый день она будет жить в ужасе, ожидая очередной праздничной трапезы. Умереть таким «живым блюдам» позволяют редко.
— Ольга? — позвала Маринка.
— Нет, — выдавила я ответ и тут же пожалела, надо было пробормотать что-нибудь невнятное, но обнадеживающее, пусть бы ждала, — я не за этим пришла.
— А зачем?
— Остановить. Спасти.
И тут она захохотала. Взахлеб, визгливо, безнадежно. Так смеется тот, кто все для себя уже решил, тот, кому нечего терять, тот, кого здесь уже ничего не держит. Тот, для кого слов убеждения не существует.
Вот и поговорили. Я развернулась и пошла в прихожую. Если раньше я еще надеялась, то теперь уже нет, этот полубезумный смех все расставил по своим местам.
Из одной из дверей выскочил Олег. В глазах — беспокойство пополам с паникой. А смех все звучал и звучал, в него стали вплетаться хрипы и какие-то безнадежные подвывания.
Я быстро, не давая себе возможности передумать, достала скомканный лист. Расправила и припечатала ладонью парню на грудь. Орденов не держим, извини.
— Что происходит? — испуганно спросил он.
— Если ты все же решишь прийти в гости, то делай это с открытыми глазами.
— Что? — Он машинально придержал письмо.
Пользуясь моментом, я быстро развязала веревочки и сдернула с его руки браслет. Кожа привычно согрела пальцы, маленькие камушки бисера привычно впились в ладонь. Когда-то давно его так же касались руки моей дочери, моей Алисы. Я не могла себе позволить потерять то, что она когда-то смастерила для меня ко дню рождения.
Хохот на кухне перешел в громкое и отчетливое булькание.
— Бабушка, — парень кинулся на кухню, сминая листок и запихивая в карман спортивных штанов.
Славно. Надеюсь, он про него не забудет. Я вышла в прихожую. Расческа с несколькими застрявшими между зубцов каштановыми волосами лежала на полке, что я приметила ранее. То, что надо. Сняв с расчески образец, я открыла входную дверь и вышла из этого сумасшедшего дома.
Из сумки на свет появился маленький пакетик. Мне нравится думать, что именно в такие упаковывают улики настоящие, а не киношные полицейские. На самом деле пакет был самым обычным, с клейкой полосой, в таких продают бижутерию. Волоски улеглись на дно. Я остановилась, хотя до выхода из подъезда оставался один этаж, два пролета. Вы замечали, что спускаться всегда легче, чем подниматься? Я аккуратно расстегнула молнию на правом кармане олимпийки и осторожно вывернула карман. Вот он, короткий коричневый волосок, прилипший к изнанке. В этом плюс синтетической подкладки — к ней все липнет: мелкие нитки, пылинки, перья, волоски. Не зря старательно трепала парня по голове, стараясь выглядеть естественно — не просить же клок на память.
Тщательно заклеив пакет, я вышла на улицу и посмотрела на свет. Более длинные — это Марины, короткие — Олега. Хочется думать, что у внука откроются глаза. Но в любом случае я закрою им путь на стежку.
«…прошу принять в качестве оплаты услуг подателя сего, и распоряжаться его душой и телом по собственному усмотрению…» 
Ведь она верила, что все получится, полусумасшедшей, какой-то отчаянной надеждой, но верила. В невозможное. А парень верил ей. Жаль. Вера — субстанция хрупкая.
Осталось всего ничего — уговорить Семеныча на персональную заворотку для этих двоих. Чувствую, поторгуется он знатно. И пусть, никакая цена не будет выше человеческой жизни. Главное, ведьмаку этого не говорить.
Я завела машину и посмотрела на «Фараон». Где-то там есть ювелирный, который все никак не удается посетить. По-моему, сейчас самое время.

2
Пропавшие

Когда пытаются представить себе места обитания оборотней, вурдалаков, ведьм и других «злых» сил, все, от режиссеров фильмов до писателей-фантастов, думают о грязных норах или мрачных каменных чертогах, мхе и плесени по стенам, костях в углу, запахе немытого тела и туалете на улице. Нет бы задаться вопросом — почему? Многие из тех, кто стал нечистью, раньше были людьми, так с чего их вдруг потянуло на эффектную, но неудобную в быту готику? Ответ: ни с чего. Это исключительно фантазии людей, полагающих себя венцом творения и вершиной пищевой цепочки. Спешу развенчать сей миф. Тепло, комфорт и уют ценятся в нашей тили-мили-тряндии ничуть ни меньше, чем в реальном мире. Добротные домики в один-два этажа, где деревянные срубы, где кирпичная кладка, где не пойми что, надежно отделанное сайдингом. Конечно, подземных этажей чаще больше, чем надземных, но у кого сейчас нет подвала, переоборудованного в мастерскую, или спортзал, или место для хранения припасов? Вот и у наших тоже — все для дела.
Вчера Пашке новый спальный гарнитур привезли. Вызывающе белый. Кто-то даже пошутил, уж не замуж ли она собралась? Явидь зашипела. Шутник заткнулся. Подруге пришлось изобретать предлог, почему ей до зарезу надо свой груз сопровождать, всю дорогу развлекать парней-грузчиков. Сами они ни в жизнь не нашли бы наше ненормальное Юково, а нормальное — нашли и повернули бы назад.
Это еще что, а вот год назад к нам Интернет проводили, та еще была эпопея. Началось все с Семеныча. Где состоялось первое знакомство старосты с новейшими технологиями, не знает никто, но уж очень ему пришелся по душе новый способ сбора информации. Плюс игры, опять же. Хотя последнее он отрицал всеми способами, на мой взгляд, для правды, даже слишком рьяно. Итог: он первый в нашем Юково купил компьютер и установил спутниковую тарелку. Парни из компании техподдержки ходили по селу слегка очумелые и малость заторможенные. Провода нам не светили. Во-первых, далеко тянуть. Во-вторых, когда-то через вход на стежку из реального мира пытались провести телефонную связь. Идея себя не оправдала. Кабель лежал. Телефоны стояли. Связи не было. Так что технический прогресс добрался до нас чуть позже остального мира. Но и только. Никаких туалетов на улице.
Новый вид связи решил массу проблем. Телевидение, конечно было и до этого, но не в таком качестве и не в таком количестве. Телефоны: мы вступали в эпоху сотовых и стационарных аппаратов одновременно и никак не могли понять, какие лучше. Интернет.
Идея оказалась заразной. Вторым инфицированным стал Ленник. Что уж он напел парням из компании, неизвестно, но налаживать связь в его доме они кинулись очень резво.
Тут надо пояснить, что на работяг в нашей тили-мили-тряндии действует негласное табу. Сожрать дурака, который из интереса сунулся на стежку, — это святое. Но ни один человек, нанятый для работ никогда не пострадает. Соблазн слишком велик. Знай, заказывай пиццу и лакомись разносчиками. Много ли уйдет времени, чтобы вычислить, где именно пропадают люди? Думаю, нет. А там и до вил, факелов и самосуда недалеко, вернее, уж до топоров и обрезов. Не то чтобы кто-то всерьез опасался, но стежку в этом случае пришлось бы оставить. Искать другую — та еще морока. Да и хозяин по головке не погладит. Вот и действовало это табу, нигде не прописанное, но тем не менее четко исполняемое.
Меня идеей заразила Паша, которая заразилась еще раньше. Посмотрев, как бодро подруга стучит по клавишам и ничего практически не поняв, но не желая прослыть тупицей, я обратилась в сервисный центр. С нами, кто живет вне времени, такое бывает. Мы очень боимся отстать и потеряться. Мы боимся утратить интерес к жизни. Боимся, что однажды не захочется смотреть на этот стремительно меняющийся мир, и он уйдет вперед. Без нас.
О времени разговор особый. Люди всегда считали нечисть если не бессмертной, то уж точно долгоживущей. Долго-долго-долгоживущими. Это заблуждение. Теперь я знаю о времени немного больше. Относительное понятие. Вернее, двоякое. Есть время объективное и есть относительное. Не знаю, какой смысл в эти умные слова вкладывают умные люди, а со мной все просто. Объективное — это то, по которому живут обычные люди: продавцы, дворники, депутаты, врачи, грузчики из мебельных магазинов и парни из техподдержки Ярославской сети. Время, по которому раньше жила я. В минуте — шестьдесят секунд, в часе — шестьдесят минут, в сутках — двадцать четыре часа. Вы просыпаетесь по утрам, смотрите на календарь, за окном дождливый июнь две тысячи десятого.
С относительным или субъективным временем сложнее. Оно существует только здесь, в глубине мира, в стежке. Время здесь сжато. В голову приходит сравнение с каруселью, какие раньше стояли во всех дворах. Небольшие, круглые, они напоминали шапки-таблетки, собранные из стальных трубок. Маленькие деревянные сиденья без спинки. Сначала надо очень быстро бежать, держась руками за перекладину, а потом на ходу запрыгивать, и кружиться, кружиться, насколько хватит инерции. Мы всегда катались большой компанией, раскручивая карусель по очереди. Твой друг сидит, а ты раскручиваешь, быстро-быстро перебирая ногами по пыльной земле, утоптанной до состояния желоба. Потом кто-то другой бежит, и теперь уже ты занимаешь его место на маленькой деревянной перекладине, отполированной бесчисленными прикосновениями. Я не любила быть разгоняющей, мне нравилось сидеть спиной к центру, когда ветер развевает волосы. Ты сидишь и смеешься таким искренним и беззаботным смехом, что бывает лишь у детей, смеешься в том числе и над тем, как быстро бежит твой друг, кажется, еще немного — и он взлетит. Ты подначиваешь его: «Быстрее, еще, давай крути!» Потому что как бы быстро он ни бежал, твое сиденье всегда вращается медленнее.
Сиденье — это стежка, а мы все на ней пассажиры. Разгоняющие — это люди, их мир, их города, автострады, машины, торговые центры и ночные клубы. Мы живем с разной скоростью.
Можно объяснить и по-другому. Вы движетесь по разным орбитам. У того, кто бежит, круг всегда длиннее, чем у того, кто сидит. Это расстояние и есть время. Вопрос в том, кто пройдет большее расстояние: тот, кто на внешнем круге, или тот, кто ближе к центру. Ответ очевиден, не так ли?
Люди пробегают свое время быстрее, мы — медленнее. Масштаб — один к десяти, сказал мне когда-то Семеныч. Я возненавидела его за эти слова, будто он лично отвечал за устройство этого мира. Здесь, на стежке, пройдет год, в объективном мире — десять. У нас час — у людей десять. Правило работает в обе стороны: устроил пятичасовую прогулку по городу, вернулся в Юково — едва ли полчаса минуло.
Даже наш календарь сделан в форме круга, на первый взгляд напоминает мишень со стрелкой сбоку. Ближе к центру круг чист и бел, не считая жирной черты радиуса, с нее-то и начинает свой бег стрелка. Полный оборот круга — это наш внутренний год, триста шестьдесят пять дней на стежке. Ближе к краю круг разделен на десять больших сегментов. Для людей полный поворот круга — это десять объективных лет, которые пройдут там в обычном мире. Каждый сегмент разделен еще на четыре части, по временам года, для месяцев или тем паче дней места не хватало, да и не нужны они нам. Так и живет нечисть, измеряя субъективное время по внутреннему кругу, а объективное по внешнему.
Это и есть главный секрет долголетия жителей нашей тили-мили-тряндии. Они жили по времени внутреннего круга, а не внешнего. Многие давно не люди, другие никогда ими не были, и в любом случае прожили бы вдвое, а то и втрое дольше людей. Так что в сочетании с эффектом времени стежки мои соседи были практически бессмертны.
Гораздо больше меня беспокоит несоответствие двух потоков времени. Нельзя позволить себе отстать от людей. Для них давно стали обыденностью сотовые, тостеры, микроволновые печи, офисные стулья на колесиках, виброножи и электрические зубные щетки, силиконовые формы для выпечки и пластиковые карты. Для всех — обыденность, для меня — источник страха. По первости я боялась всего, даже электронных часов и пультов от телевизора. Я одевалась неправильно, ходила неправильно, говорила неправильно, даже машину водила неправильно. Я не умела торопиться. Что заставило меня взять себя в руки? Однозначного ответа нет. Я знала: если не смогу сейчас — не смогу никогда, так и буду сидеть на стежке отрезанная от всех и рано или поздно сойду с ума. Первый выход в город был не трудным, он был ужасающим, я чувствовала себя инопланетянкой на чужой планете. Второй — не легче, но уже без тряски в руках и паники. К пятому я осмелилась взять мою первую машину — «шестерку», в 1981 году очень престижный автомобиль для обычного человека, именно она и была моей спутницей в путешествии по кроличьей норе. Она была единственным, что я взяла с собой. Если первые свои походы я делала через «не хочу», то к десятому проснулось любопытство. Слава святым! Я смогла. Я не отстала.
Когда я говорю, что год назад в Юкове появились Интернет и первый компьютер, то нетрудно понять, что по объективному времени это было десять лет назад. Две недели этот агрегат стоял у меня на столе простым пылесборником. Я мужественно боролась с побуждением накрыть его вышитой салфеткой. А потом ряд событий камня на камне не оставил от страха и намерения игнорировать технический прогресс в отдельно взятом доме. Как оказалось, нововведения коснулись не только Юкова, но и других стежек. Еще и вестник, намеренно или так совпало, поймал в свои сети пару программистов. Перейдя на темную сторону, парни не растерялись и развели кипучую деятельность: создали собственный информационный портал, или что-то вроде того. Как сказала Паша, там теперь можно было прочитать новости нашей тили-мили-тряндии, рассказать о чем-нибудь самому, подать объявление и даже общаться с другими ненормальными. А чтобы сделать информационное пространство как можно более откровенным и не травмировать нежную психику людей, общий доступ был закрыт. Мы получали пароли персонально у главы стежки. Со стыдом вспоминаю, как Семеныч битый час объяснял мне, чем логин отличается от пароля и куда его надо вводить, не говоря уже о том, как попасть мышкой по миниатюрному крестику в углу экрана. Шло туго. Но шло.
Я решилась на отчаянный шаг — записалась на курсы компьютерной грамотности в городе. На пару дней, по субъективному времени, мне пришлось переехать к людям. Сняла номер в бывшем Доме отдыха учителя, сейчас носившем гордое название «Парк-отель „Ярославль“». Выбрала я этот пансионат потому, что находился он недалеко как от города, так и от стежки, ну и еще потому, что в детстве отдыхала там с мамой и братом. Воспоминания были размытые, но тёплые. Давно уже все изменилось, и старый деревянный корпус «Синий платочек», бывший свидетелем детского смеха, догнивал рядом с новыми безымянными, но гордо красующимися цветной штукатуркой и пластиковыми окнами. Мне понравилось. Особенно бассейн, плавала я плохо, даже от джакузи предпочитала держаться подальше, зато плескаться на мелкой половине никто не запрещал.
Понравилось мне и на курсах, где над моим незнанием элементарных вещей и старомодным словом «штепсель» часто смеялась вся группа, но беззлобно, и неизменно заражая этим странным весельем. Я провела вдали от нашей тили-мили-тряндии двадцать дней. Хороших дней, на которые я снова почувствовала себя человеком. Я получила знания и вернула смелость. Теперь если в один прекрасный день я решу, что кроличья нора слишком темна и глубока, то смогу вернуться назад, к людям.

Каждое утро я взяла за правило просматривать в Сети новости. Так какой-нибудь джентльмен в далекой Англии читает за завтраком утреннюю газету. Интересовалась я как местными происшествиями, так и обычными человеческими. У людей заголовки были страшнее, тогда как событие не стоило выеденного яйца. У нас, наоборот: чем суше и лаконичнее слова, тем страшнее случившееся.
Что сегодня в городе? Ссылок слишком много, новые законы и открытие торговых центров меня не интересовали, депутаты и сводки ДТП тоже. Очередной рейд по стройкам: задержаны очередные нелегалы, их каждую неделю ловят, и судя по фото — одних и тех же. Перестрелка во время побега заключенных — из исправительной колонии № 3 города Углича совершили побег трое… такого-то года, осужденные по статье… Солдат на вахте три раза выстрелил вслед беглецам, не попал. Пропали очередные грибники, двое любителей горячительных напитков, промышлявшие попрошайничеством и собирательством вышли вчера из села Борисцева и до сих пор не вернулись. Как рассказывают очевидцы, мужчины собирались в лес по грибы.
Ага. В июне? Так я и поверила. Что в нашей тили-мили-тряндии?
Новые ограничения по жертвоприношениям в зависимости от происхождения. А раньше перед алтарем все были равны. Теперь же безродного зарежут быстро и без затей, тогда как местного, случись он с оказией, на жертвеннике растянут подольше. Хм, расизм.
Так, эксперименты с флешками… Это все наш Семеныч с единомышленниками в науку ударился. На механизмы всегда сложно заговоры накладывать, и чем тоньше и сложнее механизм, тем труднее его заколдовать. Ну, пусть дерзают.
Дальше животрепещущий вопрос — не пора ли явиди замуж? Это все еще насчет гарнитура прохаживаются. Автор новости скрыт. Я хмыкнула.
Вестник заключил договор на стежке восточнее нашей. Ну, выпишите ему премию в виде почетного жертвоприношения и вечной памяти впоследствии.
Из Filii de terra:  пропало трое детей, принявших третий год обучения. Было ли это похищение или побег, пока неизвестно.
Святые! Одно предложение. Несколько слов. Меня словно заморозили. Одно движение — паутина трещин разбежится по коже и я рассыплюсь на миллион маленьких осколков. Роскошь, которую нельзя себе позволить, не сейчас. Я медленно встала, закрыла глаза. Сердце грохотало в ушах силой церковного набата. Я сосчитала до десяти и выдохнула. Открыла глаза и еще раз перечитала сухие строки, открыла несколько ссылок, но никаких новых пояснений не появилось. Выбора нет, собственно, как всегда.
Я прошла в спальню, открыла шкаф и вытащила из нижнего ящика рюкзак. Далее — кладовка. Устроим ревизию. На столе зазвонил телефон, но я не обратила на него внимания. Так. Фонарик. Компас. Одеяло. Спички. Я вышла из кладовки и огляделась. Что еще? Достала из холодильника бутылку воды. Выложила на стол хлеб, мясо, сыр и стала нарезать бутерброды. Пакет быстро наполнялся. Телефон наконец-то заткнулся. Я не ходила в походы со школьных времен и наверняка делаю все неправильно. Плевать. Я вытерла руки о полотенце. Телефон зазвонил снова. Я подошла и отключила его, даже не взглянув на дисплей.
Так, теперь надо спуститься в подвал. Я отодвинула стол и откинула половик. Квадратный люк подпола и большое медное кольцо. Дверца была тяжелой, не рассчитанной на человека, но я уже наловчилась открывать ее рывком, вкладывая в резкое движение всю силу рук и тела, чтобы инерция крышки делала половину работы.
Выключатель располагался тут же, около люка, с обратной стороны, то есть на потолке, который для меня в данный момент был полом. Желтый свет единственной лампочки залил просторное помещение, хоть я и использовала самые яркие, осветить каждый уголок подвала не получалось. Железная лестница из тонких перекладин, не маленькая, на пару десятков сантиметров выше меня, так что в собственном подвале я могла стоять в полный рост.
Стеллажи с разным хламом тянулись вдоль трех стен. Инструменты, разложенные по полкам в творческом беспорядке, благополучно покрывались пылью и ржавчиной, так как обращаться я умела далеко не со всеми. На четвертой стене, в дальнем конце, если представить положение дома, то можно сказать с торца, висел сейф. Вернее, он был вмурован в каменный фундамент. Мне он достался вместе с домом, как и содержимое полок. Думаю, все, кому надо, прекрасно знали о существовании тайника. Я его ни разу не открывала, так как прежние хозяева не успели сообщить код. Умерли.
Я повернулась спиной к лестнице, до ближайшего стеллажа один шаг. На самой верхней полке секции валялась кипа ветоши, пара старых курток, рваное одеяло, искусственная шуба «под леопард». Став ногами на нижнюю полку, я подтянулась и отодвинула тряпки в сторону. У стены стоял пластиковый контейнер. На вид объемный и тяжелый. Мне при всем желании было его не достать, не хватало ни роста, ни длины рук. Так себе тайник, но надеюсь, если кто и прогуляется по подвалу без моего ведома, будет думать так же.
Пошарив рукой на полке, я ухватилась за извлеченную из ветоши веревку и потянула. Ящик неожиданно легко заскользил к краю. Ну, неожиданно для стороннего наблюдателя, если бы такой имелся. Сняв контейнер с полки, без труда удерживая одной рукой, я поставила его на пол. Щелкнули запоры, крышка откинулась в сторону. Здесь лежал мой приговор. Если о содержимом ящика узнают, то алтарь и торжественное жертвоприношение мне обеспечены. Контейнер был разделен на несколько ячеек: две большие и узкие, в длину ящика, и четыре маленькие. В каждом что-то лежало. Чаще серебряные броши, ведь у них есть острые иглы, были и серьги, цепочки и даже один браслет, а в больших отделениях — моя личная коллекция столового серебра, как в лучших домах — вилки и ножи (ложки мне ни к чему, у них ведь нет колюще-режущей поверхности).
Мифы о том, что нечисть боится серебра, возникли не на пустом месте. Оно действительно ее обжигает, часто это единственный способ ее убить или вывести из строя на долгое время. Минут на десять, а это очень много. Само собой, все они разные и реагируют по-разному. Если, к примеру, воткнуть ножичек — я вытащила прибор из тонкой промасленной бумаги — в сердце или в мозг, то такой, как Веник, точно умрет. Явидь вряд ли, насколько я знаю, сердце у нее не одно… с шуточками про мозг — осторожнее.
Я сунула маленький блестящий ножичек в задний карман джинсов, закрыла контейнер и приготовилась поднять его на полку, как в дверь постучали. Сильно и громко. Но вежливо, то есть сразу дверь с петель не снесли. Я едва не выронила нехитрый тайник и не развалила содержимое по полу, вот было бы весело. Черт. У меня несколько секунд, не больше, терпение не относится к основной добродетели местных. Поразительно, что с людьми делает страх, ящик оказался на полке в долю секунды, палкой, что стояла сбоку у стеллажа, собственно, для этого и предназначалась, я отпихнула контейнер к стене, стал он неровно, ладно, потом исправлю. Раздался треск, не знаю что не выдержало — дверь или косяк. Я успела набросить леопардовую шубу на контейнер, она неровно повисла на крышке, обнажив один край, и отпрыгнула подальше от этой секции, но поскольку отталкивалась от нижней полки, не рассчитала силы, и стеллаж слегка покачнулся. Я врезалась в соседнюю полку, ушибла плечо, зашипела.
Не знаю, что там подумала Пашка, когда заглянула в подвал, но я не стесняясь, выругалась.
— Ого, — явидь внимательно оглядела полки, — ты в порядке?
Ответила я крайне нецензурно. Было больно. Было страшно. И я торопилась. Чем раньше я отделаюсь от нее, тем лучше.
— Вылезай, — скомандовала она.
Я подчинилась, правда, перед тем как лезть наверх, выправила рубашку, чтобы прикрыть карманы. Как все не вовремя.
— В лучших традициях идиотизма, — в одной руке Пашка держала мой рюкзак, а в другой — телефон. — Почему на звонки не отвечаешь?
— Не трать слова. — Я забрала рюкзак и заглянула внутрь, все ли взяла.
— Посмотришь на тебя и поневоле задумаешься, стоит ли оно того? — Она покачала головой, наклонилась и одним движением вернула люк на место.
— Попробуй и узнаешь. — Я застегнула молнию.
Мне действительно было все равно, что она обо мне думает, и мне действительно пора было идти. Все, что она могла мне сказать, я знала наперед.
— Ты хоть понимаешь, насколько это глупо? — спросила Пашка тоном школьной учительницы.
— Понимаю, — покорно согласилась, доставая из шкафа ботинки, которые купила специально для прогулок по лесу, кожаные со шнуровкой, на толстой подошве, с укрепленным носком. В нашей тили-мили-тряндии водятся твари пострашнее змей. Правда, потом я узнала, что такую обувь предпочитают националисты. То-то на меня странно посматривали другие покупатели. В итоге мне стало все равно, в той куче общественных движений, что возникали, как грибы после дождя, быстрее появлялись только политические партии, я не разбиралась.
— Шансы, что пропала твоя Алиса, три к пятидесяти.
— Понимаю, — снова согласилась я, надевая ботинки, по мне так даже такая вероятность слишком велика.
— Тогда не пори горячку.
Я зашнуровала левый и взялась за правый.
— Ольга! — повысила голос подруга, я кивнула, что слышу, не отвлекаясь от шнуровки. — Уф, — она выдохнула, как-то разом растеряв боевой пыл, — Оль, давай сначала к старику сходим, а? Может, он знает больше, у него доступ шире… Сама знаешь, там, на третьем году, человек пятьдесят, а сбежало всего трое.
— Исчезли, — поправила я, то, что Пашка пыталась сыграть человека, не произвело особого впечатления.
— Пятнадцать минут. Это все, о чем я прошу. Потом отойду в сторону, и делай все что угодно. — Она подняла руки в примирительном жесте.
— Хорошо, — ответила я, пятнадцать минут ничего не решат, я дольше буду решать, в какую сторону пойти, — идем. Только стол на место поставь и комп выключи.
Я не стала оборачиваться, чтобы порадоваться удивлению на лице подруги. Шелест ковра, деревянные ножки стола заскребли по полу. Я дождалась характерных щелчков мышки, ведь чтобы выключить компьютер, ей пришлось повернуться ко мне спиной, и быстро, стараясь не делать лишних движений и не задерживать дыхание, так как на такое местные обращают внимание в первую очередь, достала из заднего кармана столовый нож и сунула его в правый ботинок. В фильмах такой трюк происходит без сучка без задоринки, реальность оказалась жестокой. Нет, явидь не заметила моих манипуляций или сделала вид, что не заметила. Твердая поверхность ножа тут же впилась в кожу лодыжки, а когда я подвигала ступней, съехала куда-то вбок, стало еще больнее. Надо было хоть примотать его чем-то что ли, хоть резинкой какой.
— Все нормально? — спросила Пашка, и я едва не подпрыгнула, уж очень тихо она подошла.
— Ага. — Я тряхнула ногой и страшное оружие против нечисти вообще провалилось к ступне. — Прекрасно.
Я подняла рюкзак, сняла с вешалки ветровку и, стараясь не прихрамывать, вышла из дома. Н-да, через всю дверь шла широкая трещина, засов был выгнут и почти вырван с мясом.
— Ремонт я оплачу, — выходя следом, сказала Пашка, ни капли сожаления в голосе, лишь голая констатация факта.
По первости дверь мне сносили часто, теперь уже реже, примерно раз в полгода, и далеко не все были столь любезны, чтобы возмещать расходы.

Староста встретил нас неприветливо, по встрепанную макушку закопавшись в книги, тетради и отдельные исписанные символами листочки. Монитор компьютера выглядывал из этого хаоса, ожидающе помаргивая курсором.
— Я занят, — рявкнул он, когда Пашка так же бесцеремонно, как и ко мне, открыла входную дверь. Разница в том, что он свою не запирал.
— Семеныч, — словно не слыша старика, требовательно позвала она.
— Принимаю ставки на то, сколько эта дура продержится. Хочешь поставить? Валяй. Нет? Я занят, — сказал староста.
Собственно, он ответил. Можно было уходить. По мне, так и заходить не стоило.
— Не зли меня, ведьмак, — почти зарычала явидь.
— Сама подумай, — вздохнул он, — что я могу? Телефонов в Filii de terra  нет, а если бы и были, я не Седой демон, чтобы они передо мной отчитывались, — Семеныч перестал делать вид, что не замечает «эту дуру», и перевел взгляд на меня.
Его глаза были черны, как ночь, что в контрасте с полностью седой головой производило пугающе отталкивающее впечатление. Обычно глаза к старости выцветают или утрачивают остроту. Староста был другим, осанка, подтянутая фигура, большие рабочие руки. Сколько ему? Выглядит на пятьдесят, на «хорошие» пятьдесят. А на самом деле? Как минимум, раз в десять больше.
Я не выдержала, отвернулась. Пашка права, это не заняло и пятнадцати минут, от силы десять.
— Знаете, — уже на пороге догнал меня его голос, — у Лённика дочка там, а у Константина — сын. Нет? Вот и я не знаю.
Я обернулась, но Семеныч уже зарылся в свои бумаги.

— Не уговаривай, — сказала я Пашке, когда мы вышли от старосты.
— Дом Баюна все равно по пути.
— Ага, — я поправила рюкзак и пошла по дороге, — каковы шансы, что после разговора с нашим сказочником я резво поскачу домой с самой идиотской улыбкой, на которую способна?
— Было бы неплохо, — проворчала подружка. — Жаль, Константин уехал еще позавчера.
Я не стала говорить, что к черному целителю ей пришлось нести бы меня связанной и накачанной снотворным. При всей моей неприязни к баюну я никогда не испытывала такого отвращения, как к Константину.
— Давай ты меня здесь подождешь, — явидь выразительно постучала по наручным часам, — у меня еще есть пара минут из обещанных.
Она указала на ближайший угловой дом на пересечении Центральной и Октябрьской улиц и сделала жалобную морду. Попыталась. Ни двойной зрачок, ни клыки не подходили к выбранному образу. Теперь хотя бы буду знать, где живет наш сказочник. Обычный деревянный дом с двускатной крышей, без излишеств и декоративной отделки, ничего особенного, даже глаз не цепляет, таких в Юково немало. Я махнула рукой, мол, иди уже. Явидь улыбнулась, взбежала на крыльцо, по обыкновению не постучавшись, распахнула дверь и скрылась внутри.
Я осмотрелась, на улице никого не видно, то ли так совпало, то ли потому, что окраина села. Пора было обдумать дальнейший путь. Пашка, конечно, придумает что-нибудь еще, но, по-моему, запас предлогов она исчерпала и теперь с чистой совестью может считать долг подруги выполненным… и отстать наконец. Очень вовремя Константин убрался со стежки. Я бы и так к нему не пошла, а уж просить помощи…
Я всегда знала, что местные относятся к людям пренебрежительно — потребительски, как к еде. Но то, что делал целитель, лежало где-то за гранью добра и зла, попавший к нему человек сам попросит о смерти. Константин считает себя ученым, экспериментатором. Понятно, что от такой формулировки ждать чего-то хорошего не приходится, но теперь это слово внушает отвращение. Я видела часть этих экспериментов.
В ту ночь мне не спалось, и я додумалась выпить пару бокалов вина. Но вместо того чтобы уснуть, добилась противоположного эффекта. Идея прогуляться по ночному Юкову показалась хорошей и интригующей, с легким щекочущим нервы привкусом опасности. И мне повезло — я вернулась домой целая, трезвая, дрожащая и давшая клятву закончить роман со спиртным, так толком и не начав его, то есть этой же ночью.
Не совсем трезвые ноги занесли меня в южную часть села. Юково строилось вокруг стежки, она же улица Центральная, названия придумали, когда перешли на легальное положение и понадобилось заполнять официальные бумаги, ставить штампы о регистрации, вести торговлю и тому подобное. Долго не думали, так как проходящую через все село стежку под прямым углом одна за другой пересекали двенадцать улиц разной длинны и ширины, их назвали по месяцам, начали соответственно с Январской, где, кстати, стоял мой дом, а закончили Декабрьской. Так что все Юково состояло из тринадцати улиц, двенадцать месяцев плюс Центральная, она же стежка, проходящая с юго-востока, где находился выход-вход на шоссе к городу, до северо-запада, где выныривала у леса за озером.
Я особо не интересовалась, кто где живет, Юково — село большое. Как оказалось, зря, от некоторых домов надо держаться подальше. Например, от серого кирпичного двухэтажного с плоской крышей, покрытой листовым железом, пятого к западу от Центральной по улице Марта.
Меня привлек тихий скулеж, в первый момент я подумала о собаке, вернее, о щенке. Но ни будки, ничего подобного перед домом не было, как и забора, не приняты они в нашей тили-мили-тряндии. Я подошла ближе и поняла, что звук идет из подвального окошка у самой земли, размером не больше пары кирпичей, если бы их вынули из кладки, пролезла бы разве кошка. И там в темноте кто-то скулил.
— Эй, — тихо позвала я, наклонившись к отдушине.
— Я больше не могу ходить, — с надрывом заплакали с той стороны. Голос был женский, молодой и обреченный.
— Что? — переспросила я.
Из отверстия высунулась рука. Света луны хватило, чтобы рассмотреть все в деталях. И запомнить. Тонкие девичьи пальцы, сломанные ногти, светлая, почти прозрачная кожа, которую грубо прорывали какие-то округлые пластины, стоящие торчком. Это чешуя… Помогите мне, святые, настоящая рыбья чешуя, только в два раза крупнее. Вокруг разрывов уже засохли зеленый гной и сгустки крови. Рука заскребла по земле.
— Я не могу ходить… Больно-о-о… У меня больше нет ног, — тонкий жалобный скулеж, в котором осталось слишком мало человеческого.
Я попятилась, запуталась в собственных ногах и упала на задницу. Рука в последний раз сгребла мусор и исчезла.
Хотела бы я сказать, что пошла, забарабанила в дверь и потребовала освободить несчастную. Или еще лучше, сбегала за серебряной вилкой, подобно супергерою, пробралась в дом, покарала хозяев и спасла пленницу. Увы, не могу. Я бежала обратно без остановки и остаток ночи, забравшись под одеяло с головой, пыталась убедить себя, что ничего не было. Тогда, в первый раз, пришло сомнение, а не слишком ли темна и глубока для меня кроличья нора.
Уже потом я выяснила, чей это дом. Черного целителя я видела один раз, и то издалека, что меня полностью устраивало.

Пашки не было уже минут пять. Я огляделась и подергала ногой, стараясь сместить ножик еще немного в сторону. Лежа вдоль ступни, он причинял не столько боль, сколько неудобство. Будем считать первый опыт в качестве секретного агента, вооруженного тайным оружием разрушительной силы, состоявшимся.
Из дома баюна вышла понурившаяся явидь. В принципе все было понятно по ее внешнему виду.
— Он сказал, что если мы приблизимся к его дочери, будем на главной площади макарену танцевать. Три дня. Голыми, — подруга была смущена или мастерски отыгрывала смущение, не помню, чтоб кто-то из местных сильно стеснялся наготы. — И больше ничего слушать не стал.
Я похлопала ее по плечу, чтоб не расстраивалась зря, и пошла по грунтовке, огибающей село и уходящей в лес. Подруга сделала пару шагов следом и остановилась.
— Удачи, — донеслось мне вслед.
— Со мной не хочешь? — Я обернулась, и вопрос вырвался прежде, чем я успела его сдержать.
— На землю детей мне хода нет, — Пашка оскалилась. — Есть там один… как вспомню, так когти сами собой выпрыгивают, так хочется ему в морду запустить, — явидь спрятала руки за спину. — Пойду тоже ставку сделаю. Не подведи.
Меня отпускали. Может, я была капельку несправедлива к ней и она действительно хотела помочь, а не отвлечь?

Лес в нашей тили-мили-тряндии и лес в обычном мире — два разных явления. Редкий ельник, и подавляющая вышина стволов великанов. Те, кто хоть раз проходил по стежке и имел возможность сравнивать, знают, каким пугающе большим все становится. Стежка, как линза, увеличивает все, что видит. Был лесок — стали непроходимые дебри, был заросший пруд с лягушками — разольется озеро, глубину которого не измерить, а уж кто в нем живет, лучше вообще не выяснять. Яркий заливной луг сменится зарослями толстой мясистой травы выше человеческого роста, эдакий газон для великанов. Что тому виной? Стежка все меняет? Или наша тили-мили-тряндия всегда была местом, где все «слишком»?
Что такое стежка по сути? Это дорога. Тропа по «одеялу мира». Вот она идет по лицевой, а вот ныряет на изнанку. Тот, кто идет по ней, и ныряет вместе с ней. Стежка никогда не кончается. Их много, иногда они пересекаются, и получаются крестовые стежки. А иногда не пересекаются. Наша стежка, что проходит через Юково, линейная, перед селом ныряет в глубь мира, а за озером выныривает обратно в человеческий мир, словно усердная мастерица прошивает, «простегивает» ткань реальности. Игла на одной стороне, игла на другой, и тянется за ней нитка-стежка, не такая уж и заметная, пока не приглядишься повнимательней.
Я присела на поваленный ствол, заросший лишаем, и наконец-то переложила «оружие против зла» обратно в карман. Самое время подумать над маршрутом.
Как быстрее всего добраться до filii de terra?  Есть два варианта. Первый, и самый очевидный, на него, я уверена, сейчас делает ставки большинство моих соседей, это шагнуть прямо отсюда, не выходя в обычный мир. Взять отклонение несколько градусов в сторону, идти по нему, как по кругу, не обращая внимания ни на рельеф, ни на ландшафт. То есть все время поворачивать, идти по спирали, ввинтиться в мир еще глубже. В человеческом мире такой номер не пройдет, а в этом — пожалуйста. Такой путь из любой точки нашей тили-мили-тряндии, если эта точка находится под открытым небом, а не в доме, приведет тебя в самое безопасное место на свете. Минус этого способа один — время. Никогда не знаешь, сколько витков придется сделать, пока земля детей услышит твой пеший призыв и откроет проход. Семеныч пытался провести параллели и рассчитать пропорции, чтобы выявить зависимость между точкой нахождения и скоростью «ввинчивания». Вроде как без особого успеха, правда, со мной он результатами не делился.
Есть еще один путь. Если входов в filii de terra  множество, и каждый может в любой момент создать новый, выходов на весь континент около сотни и все они фиксированные, то есть, по сути, обычные стежки — дороги, всегда находящиеся в одном и том же месте и соединяющие пункт А с пунктом Б напрямую классическим способом, а не по спирали. И да, ничто мне не мешает войти в filii de terra  через выход. И да, одна из таких дорог проходит неподалеку. Нужно пройти по нашей стежке дальше, пока она не вынырнет за озером, а потом на север километров двадцать. Выиграю я здесь не по расстоянию, а по времени, ведь эта долгая, навскидку часов шесть — семь, прогулка пройдет по миру людей, а здесь минет минут сорок от силы.
Я встала, подтянула лямки рюкзака, попрыгала на месте. Ничего не мешает, не болтается. Впереди меня ждал долгий переход. Было скорее позднее утро, чем день. Если все удастся, если с Алисой все в порядке, я вернусь в Юково еще до темноты. Если нет… тогда и возвращаться, по сути, незачем. Я отогнала плохие мысли, не могу позволить себе эту роскошь, потому что тогда буду способна только на беспомощные метания и слезы, а это самый хреновый путь.
Впереди очень долгий день.
Но вопреки данному слову не думать о плохом не получалось, черные картинки ближайшего будущего одна за другой все равно вставали перед глазами. Это как с насекомыми: чем больше стараешься, машешь руками, тем сильнее они вокруг тебя вьются. От кошмаров наяву тоже сложно избавиться, особенно если очень стараешься. «Попробуй-ка не думать о синей обезьяне». Комок подкатывал к горлу, а ноги невольно ускорялись, едва не срываясь в бег. Одной рукой я раздвигала высокую траву, всматриваясь в поросший камышами берег, вторую сжимала в кулак. Надо рассуждать логически. Filii de terra не зря назвали самым безопасным местом этого мира. Даже зная дорогу проникнуть в него непросто, и многие могут сутками напролет ходить по спирали, но путь на землю детей так и останется для них закрытым. Желание попасть туда должно быть сильным и обоснованным. Тебе действительно до зарезу должно быть необходимо попасть на остров детей. Только бескомпромиссное желание будет той силой, что постучит в невидимые и неосязаемые двери filii de terra.
Это сейчас на нашу тили-мили-тряндию наброшен легкий налет цивилизованности. Очень легкий. Понадобится, скинут в один момент и схватятся за каменные ножи, как в эпоху истребления, принятую еще называть временем, которое проклинают. Хотя зачем заглядывать так далеко, еще лет сто пятьдесят назад, по внутреннему кругу стежки в нашу эпоху, непонятно за что названную тихой, кипели битвы, велись войны, вырезались села. Клан на клан. Стежка на стежку. Страшно представить, что творилось в древности. Наверное, сам мир устал от слез и проклятий, раз создал такое место. Или оно существовало всегда, но докричаться до него удалось не сразу. Когда какая-то мать, в реальности кровавая ведьма, пожелала спасти то, что дороже ей всего на свете, ее будущее, ее ребенка. И мир откликнулся, как откликался впоследствии многим, но не всем. Отсюда и пошло «filii de terra» — земля детей.
Озеро осталось за спиной. Дорога пошла под уклон, впереди в низине лежал туман. Хотя логичнее всего сгуститься над гладью воды, но когда это в нашей тили-мили-тряндии кто-то вел себя логично? Тем более, чем дальше по дороге, тем тише становится мир вокруг, даже шаги перестают шуршать раскатывающимися камешками. Занятая мыслями, я не сразу поняла, что переход по стежке начался. В первый раз пешком, как с удивлением констатировала я. Паника, рождавшаяся магией этого места, как нельзя лучше отвечала внутреннему состоянию, желудок ухнул куда-то вниз, и я пробежала. Вперед. Не останавливаться — и все будет хорошо. В этот день я как никогда была близка к тому, чтобы остаться в переходе навсегда. Потому что была не готова, была расстроена и напугана. Уйти в non sit tempus,  в пространство, где нет времени. Если свернуть с дороги в момент смены миров, потеряешься навсегда.
Если представить стежку в виде провода, соединяющего миры, то окружающее каждый переход безвременье — это изоляция. Оно постоянный спутник дорог. Недобрый попутчик, подстерегающий заблудившихся путников.
Никто из таких потеряшек еще не возвращался, хотя, с другой стороны, слухи откуда-то берутся.
Я остановилась в последний момент, когда сквозь опутавшую мозг панику пробилась картинка темного леса перед глазами. Я уже развела ветви руками и готовилась сделать первый и последний шаг вне дороги. Святые! Хрупкое равновесие между головой и телом вернулось. Шаг назад — белесая муть скрывает черные стволы и под ногами укатанная и исхоженная дорога. Надо идти. Идти быстро, но не бежать.
Вывалилась в реальный мир я как всегда неожиданно, только что ноги преодолевали трудный подъем, будто взбираешься в гору под водой, и через секунду едва ли не взлетаешь над тропой от приложенных усилий. Все, я в мире людей, и время начало свой стремительный бег. Пять минут на отдых. Глоток воды. Встать, это не последний переход на сегодня.
Я вывалилась из позднего утра в поздний вечер. Неприятно, но идти придется ночью по пересеченной местности. Неприятно, но надо. И я пошла, слушая ночной стрекот сверчков, шелест травы, впереди поле и чахлая полоса тоненьких, еще не разросшихся лип. Я застегнула куртку до самого горла, так как меня тут же окружили комары. Вот еще один факт: в нашей тили-мили-тряндии они не водятся. Я достала из рюкзака бутерброд и стала есть на ходу, будем считать это обедом. Впереди самая изматывающая часть пути и еще два перехода. Как спросила Пашка, а стоит ли оно того? Стоит.
Дети часто были и самым ценным, и самым расходным материалом, как бы ни парадоксально это было. Ритуалы жертвоприношения детей как залог процветания рода практиковали до сих пор. Страшно представить, что творилось в прошлом. Радует одно: раз filii de terra появилась, не все были такими. И это подводит меня ко второму условию допуска на землю детей: если твое желание — это стук, то намерение не причинять вреда — это ключ. Ни на сердце, ни в голове у тебя не должно быть зла. Ни какого-то абстрактного зла, этого добра как раз сколько угодно, а вполне конкретного, направленного на одного из обитателей земли детей. Возможно, там сын и наследник кровного врага, ребенок предателя или мешающий взять власть маленький претендент на стежку, не важно. Если есть хоть малейшая тень, отзвук желания, призрак вражды, filii de terra тебя не пустит. Пашка сразу призналась, что у нее там враг, а значит, доступ закрыт. Мне проще, я там вообще никого не знаю.
До стежки, которая выведет меня к цели, еще идти и идти. Бесово — крестообразная стежка на нелегальном положении, в отличие от Юкова, то есть ее там не существует. Насколько я знаю, мешать тем, кто идет в убежище, не принято. Другое дело, если земля детей тебя не пустит: алтарь или котел на выбор. И будут в своем праве.
Разницу между проездом ныряющей стежки на машине и путешествии на своих двоих я уже успела ощутить. Это как сравнивать лифт и лестницу — результат одинаковый, а усилия, ощущения и скорость разные. И теперь готовилась испытать повторно. Двадцать километров и почти вся ночь были позади. Небо уже окрасилось первой робкой полоской зари.
В первый раз я не была такой уставшей. Ноги дрожали, голова гудела, болели глаза, уставшие вглядываться в темноту ночи, а стоило их закрыть, как на веках проступал круг света, фонарик светил не слишком широко, да и батареек надолго не хватило. В волосах запутались листья и нити паутины. На внешний вид наплевать, а вот то, что сердце стучит так, будто собралось выпрыгнуть из груди, и дыхание вырывается с присвистом, последние три километра дорога шла в гору.
Надо отдохнуть. Иначе могу снова вместо filii de terra попытаться отправиться в безвременье. Я несколько раз присела, выпрямилась и выровняла дыхание. На землю лучше не садиться, иначе велик соблазн и вовсе не вставать.
Второй переход дался мне одновременно и легче, и труднее. Легче, потому что в этот раз я была готова. Сразу стала мысленно напевать бравурную песню, не для поднятия духа, а так было удобнее выдерживать темп, сосредоточившись на шагах, а не на безумном нечто, которое идет за тобой, и от которого так хочется убежать. Тишина была снаружи, но не внутри. Возвращение в нашу тили-мили-тряндию прошло без эксцессов, правда, приятнее оно не стало. Мне показалось, даже наоборот, тошноту еле удалось сдержать, и трудность была в том, что время на этот раз тянулось бесконечно. Бесконечность в тумане. Когда вывалилась, я мысленно поблагодарила всех святых, что не дали мне сбиться с дороги. И пусть я как выжатый лимон и еще как минимум один переход впереди, но прошла. Я на стежке. На чужой. На несуществующей. Обычно это означало, что ее обитатели не могли сосуществовать с людьми, или не хотели, или не контролировали себя.
Из зарождающегося утра я перебралась в утро позднее. Надо добраться до креста, на нем свернуть налево, так сказать, сменить стежку. Я шла быстро, но пара человек проводила меня задумчивыми взглядами. Наверное, повезло, что сейчас здесь так мало народу. Я вообще «везучая», потому как один из незнакомцев увязался следом, правда, на расстоянии, не то чтобы не мог догнать, не хотел, пока.
Слава Святым, Бесово стояло в основном за крестом, и обошлось без променада через все село с молчаливым то ли сопровождающим, то ли конвоиром.
Крестовая стежка ничем не отличалась от перекрестка — те же встречающиеся и расходящиеся дороги. Я чуть замедлила шаг и обернулась. Незнакомец шел следом. Может, показалось, а может, он стал сокращать расстояние. Никогда не думала, что это так нервирует, непосредственной опасности нет, а вот потенциальная зашкаливает. Я еще раз оглянулась. Разглядеть как следует не получалось, в глаза сразу бросался оранжевый жилет с черной надписью РЭУ-3. Мужчина, не старый, нормального телосложения, тень от замызганной кепки скрывает лицо.
Новая стежка уводила на северо-запад. Я почти на месте перехода, уже видно, как прозрачный воздух густеет и сворачивается в белые спиральки, стекая ниже и ниже по дороге. Самое время собраться, и пусть в животе образуются льдинки, царапая острыми краями и причиняя совсем не мифическую боль, им плевать на твой самоконтроль. Так, теперь вспомнить какой-нибудь навязчивый мотивчик. Простая мелодия тут же ввинтилась в мысли. Отлично. Я готова. Я пошла.
Из мира — в мир. Из Юкова наверх, к людям. Ночная прогулка по лесам и полям, очередной нырок вниз, в Бесово, обратно в мир нечисти. Теперь передо мной третий переход, еще глубже, в filii de terra. Никто не знает, как глубоко находится остров детей, никто не сможет нанести его на карту.
Зачем я обернулась? Да ни за чем, не смогла иначе. Преследователь был рядом, замер в пяти шагах позади. Во всей его позе мне почудилось что-то знакомое, что-то абстрактное, неуловимое, так как лица по-прежнему не было видно. Стоило на мгновение отвлечься, как мелодия испарилась, стерлась начисто. С шага я тут же сбилась. В голове воцарилась гулкая пустота, и в ней, пока неярко, начал разрастаться ядовитый цветок паники.
Чертов преследователь! И чего ему дома сегодня не сиделось? А двигается-то как знакомо, люди так не могут. Что ему надо? Я опять оглянулась. Тот же белый непроницаемый туман перехода, ничего не видно. А если он здесь? Так и идет за мной? Если прямо сейчас подкрадывается ко мне со спины?
Тишина. Такой тишины не бывает. Надо спрятаться и переждать. Точно. Пропустить преследователя, пусть идет первым, и охотник и жертва поменяются местами. Вот у обочины толстый ствол, и ветви начинаются низко, взобраться не составит и труда. Или кустарник с густыми резными листьями, даже лезть никуда не придется, шаг — и заросли и туман надежно спрячут тебя от любых глаз.
Меня спасла собственная неуверенность и дикое ощущение неправильности. Ветки, листья, рядом темный влажный ствол в два обхвата. Что не так? И почему так странно колышутся тени? Минутку, какие тени, здесь нет солнца, лишь рассеянный серый свет. Без источника светится сам туман, но еле-еле. Что там могло шевелиться за кустом в темноте? Маленькое сомнение, и я остановилась на краю дороги. Может, куст был и не столь хорошей идеей? Я продолжала вглядываться в шевеление теней в двух шагах от дороги, туда, где туман темнел. И вдруг наткнулась на такой же взгляд с той стороны. Кто-то смотрел прямо на меня, слишком явно и тяжело, обладай он физической силой, я бы уже лежала придавленная к земле. Появись преследователь сейчас, обрадовалась бы как родному и, что вероятнее, спряталась бы за спиной, пусть сам в гляделки играет. Но он не появился. Никого здесь не было, кроме меня и взгляда из non sit tempus.
Я сглотнула, опустила глаза, заставив себя сделать два шага назад, этого хватило, чтобы туман и темнота обочины скрыли от меня чужой взгляд из безвременья. Мозги тут же встали на место. Я вспомнила, кто я, откуда и зачем иду. Третья стежка сегодня едва меня не затянула. Количество не торопится переходить в качество. Силы уходили с каждой минутой, ледяная глыба внутри продолжала расти, а я стояла посреди дороги в тумане. А должна быть совсем в другом месте, должна помочь. Где-то там, возможно, бродит моя Алиска, моя потеряшка. Я найду тебя! Все-таки я себя пересилила, переборола панику, дезориентацию и слабость. Пошла вперед по единственно возможному пути, почти не почувствовав, как дорога пошла в гору. Шла, монотонно переставляя ноги. Я не выбралась. Я вывалилась. Буквально. Упала на колени, стараясь удержать внутри съеденный бутерброд. Но он был настойчив. Я стояла на четвереньках, рассматривая траву и остатки завтрака. Не то чтобы мне это нравилось, силы поменять позу нашлись не сразу. Села, достала воду и отпила, оставив в бутылке едва ли на четверть. Побултыхавшись, жидкость вроде улеглась. С гадким привкусом во рту придется на время смириться.
Я в filii de terra . Я в безопасности. Если тот, кто шел следом, имел насчет меня нехорошие планы, сюда ему хода нет, потому что я теперь тоже часть этой земли, пусть и ненадолго.
Я встала, ноги дрожали, одежда прилипла к потному телу. Земля детей меня впустила, и по логике кто бы тут ни жил, он не должен воспринимать пришельцев как врагов. Или нет?
Лес вокруг очень похож на обычный. Березки, елки, под ногами трава вперемешку с хвоей, наполовину скрытые в тени папоротники. Не зная наверняка, куда попала, сказала бы, что я в мире людей. Сквозь кроны пробивается теплое солнце, даже птицы поют. Идиллия. Вечное лето самого безопасного места среди миров. В отличие от нашей тили-мили-тряндии здесь времена года не мелькают, как недели, и не тянутся месяцами, как у людей, здесь всегда тепло и всегда зелено, как на курорте.
В этом месте дороги не имеют значения, можно идти по любой. Я отряхнулась от налипшей травы и мелких веточек и пошла вперед, не сходя со стежки, оставив проход за спиной.
Filii de terra  — обособленная земля. Представьте себе солнце, каким его обычно рисуют дети. Круг с расходящимися в разные стороны лучиками. Так вот, центр — это и есть земля детей, остров, висящий в пространстве и времени. Лучи — это стежки как статичные, так и самопроизвольные, спиральные. Очень много дорог ведет в filii de terra,  и в любой момент можно создать новую. Если я пройду землю детей насквозь, то упрусь в переход, и не важно, куда я сверну или сойду со своей стежки, этот остров со всех сторон окружен переходами. Эта земля, в отличие мира людей и нашей тили-мили-тряндии, не бесконечна, волшебное солнышко в переплетении стежек. Входов без счета, и каждый выход на учете.
Сквозь листву мелькнуло что-то коричневое. Черепичная крыша низкого вытянутого домика. Я остановилась. За первым домиком шел второй, за вторым — третий. Белая штукатурка, темно-розовая, светло-желтая. Это раньше здесь было убежище, пока во время очередной стычки кланов в filii de terra  вместе с детьми не угодил их наставник. Учитель здраво рассудил: чего время зря терять, война войной, а уроки по расписанию. Ну, а где два ученика, там и двадцать. Война закончилась, а опыт остался. В следующий конфликт дети отправились в убежище не одни. Постепенно шалаши из веток и постели из лапника сменились деревянными времянками, а те, в свою очередь, добротными срубами, многие из которых стоят до сих пор.
Хозяева давно поделили нашу тили-мили-тряндию на четыре названных по сторонам света предела — Северный, Южный, Западный и Восточный. Они могли ненавидеть и убивать друг друга, но не на этой земле. Filii de terra  не оставила им ни малейшего шанса. Надо отдать правителям должное, они не стали рвать волосы от досады, хотя кто знает. Предок хозяина Северных пределов из рода Седых, владелец нашего Юкова и его стежки, смог заключить беспрецедентный договор. Ради него все воюющие стороны взяли тайм-аут, объединились, забыв про ненависть, территориальные претензии и вековые обиды. Потянулись с разных сторон караваны с материалами и бригады рабочих, в основном из людей, в основном из гастербайтеров. Выросли на острове безопасности красивые корпуса, учебные классы, столовая и полигоны. Правда, тогда негласного правила насчет людей, выполнявших работу, еще не существовало, поскольку речь шла о детях, рисковать не стали, мужиков из бывших союзных солнечных республик больше никто не видел.
Я прочла о земле детей все, что могла найти, узнала все, что могла узнать. Поговорила со всеми из нашего Юкова, кто был там хоть раз и не брезговал отвечать на вопросы человека. Современная filii de terra  — это школа. Здесь постоянно проживало более сотни учителей и обслуживающего персонала. Число учеников варьировалось, то чуть больше, то чуть меньше пятисот. Немного на всю нашу тили-мили-тряндию, дети у местных рождаются не так часто, выживают не все и не всех посылают учиться. Обучение еще с прошлого века по внешнему кругу стало платным. Своей валюты местные не имели, но охотно пользовались любыми человеческими или драгоценными металлами, кроме серебра, камнями и даже натурой, в смысле услугами. Если ты владел редким и полезным навыком, даром, заклинанием или был мастером своего дела, то мог отработать обучение своего чада.
Многие ушлые родители отправляли своих отпрысков в filii de terra  без оплаты, ведь убежищу нет дела до человеческих условностей, и оно всегда примет ребенка. Но и из этого умудрились извлечь выгоду, таких «бюджетников» не прогоняли, а пристраивали помогать по хозяйству, дабы отработать свое содержание. Учить учили, конечно, но мало и часто в ущерб основной, оплаченной группе. Классовое неравенство во всей красе. Получить такое урезанное образование для многих было единственным шансом «выйти в люди». Не всех детей можно было пристроить в человеческие школы, кто-то не мог себя контролировать, кто-то не очень походил на человека внешне, а кому-то нужны были совсем другие науки, нежели математика и литература. Пусть эти предметы тоже входили в список преподаваемых в filii de terra, наследник рода должен уметь не только разорвать горло врагу и организовать оборону стежки, но и читать, считать, знать историю своего рода и ориентироваться по звездам. В общем, земля детей — лучшее учебное заведение в нашей тили-мили-тряндии, потому что единственное.
Я подошла к первому корпусу с торца. Время приближалось к полудню. Надо найти какой-нибудь административный корпус. Жаль, вывесок на домиках нет. Что-то подсказывает мне, что заглядывать во все двери подряд — плохая идея.
Я миновала домик, когда впервые услышала детские голоса, доносившиеся с другой стороны корпуса. Из-за дальнего угла постройки вышел ребенок. Он был один и явно не из той компании, что так заразительно смеялась. Мы увидели друг друга одновременно, так же одновременно остановились. Мальчишка. Одетый в потасканные кроссовки, темно-зеленый свитер и серые джинсы. Смотрелось скорее бедно, чем небрежно. На вид ему лет девять-десять, в руках держит железный ковшик с крышкой. Русоволосый и кареглазый парнишка минуту пристально рассматривал меня, а потом попятился. Ковш полетел на траву, крышка откатилась в сторону и какое-то неаппетитное серое варево вывалилось. Парнишка развернулся и побежал обратно. Что-то было не так и, скорей всего, со мной, возможно, я нарушила одно из неписаных, но незыблемых правил. Значит, общение с другими детьми откладывается.
За последним третьим в ряду домиком было несколько метров свободного пространства, с центром в странном вытоптанном пятачке земли диаметром метров двадцать. Залить такой асфальтом, и можно линейки проводить, очень уж мне напоминает пионерский лагерь времен моей юности. Но вряд ли я угадала, ни флагштока, ни трибуны, ни каменных статуй, просто земля, на которой ничего не растет. Дальше снова шли корпуса, сразу видно постройку другого времени. Деревянные срубы на первых этажах и наборные на втором. Забор с калиткой, за которым шли более новые кирпичные постройки. Через открытую калитку как раз шла целая компания детей на вид постарше, чем первый встреченный пугливый мальчишка.
Справа от пустого земляного круга я заметила чашу питьевого фонтанчика, еще одно напоминание о детстве. Я подошла и отвернула кран, струя воды тут же устремилась в небо метров на пять. Я и забыла, что надо регулировать напор. Настроение необъяснимым образом улучшилось. Вода была холодной, чистой, с легким сладковатым привкусом детства. Я напилась и наполнила бутылку. Хотела еще и умыться, когда меня грубо прервали. Кто-то подошедший сзади схватил за руку и оттащил обратно за крайний корпус. Надо сказать, проделано мастерски, быстро, сильно, я успела издать испуганный вскрик.
Любой из детей здесь сильнее меня, что уж говорить об учителях. Вернее, я предполагала, что стоящий напротив мужчина — наставник, а не повар. Одежда — свитер, брюки со стрелками, полуспортивные ботинки. Спокойный взгляд, не выдававший не то что раздражения, а вообще эмоций. Я вырвала руку, вернее, он предусмотрительно разжал пальцы.
— Здравствуйте, — сказал незнакомец.
Я кивнула, пусть невежливо, зато ни к чему не обязывает.
— Могу я узнать, что вы тут делаете? — Сдержанно-учтивый тон, позаимствованный из старых фильмов, светлые длинные волосы, глаза цвета грозового неба, поза с высоко вскинутой головой кричали: сноб.
Теперь я понимаю, почему того, кто собирается соврать, выдают бегающие глаза. Я не знала, что сказать, стала оглядываться, надеясь найти ответ. Группа детей уже поравнялась с двухэтажным домиком, у которого сруб порос мхом и нуждался в ошкуривании. Уже слышны отголоски разговоров, пусть ничего толком и не разобрать. Незнакомец не шевелился, все так же ожидая ответа, ни жестом, ни взглядом не показывая нетерпения. Часть ребят скрылась в корпусе. Я бы, наверное, пару минут еще поломалась и в итоге выложила бы все, как есть. Одна из девочек тем временем присела и стала завязывать шнурок, другая, скорей всего, подруга, что-то сказала, засмеялась и сдернула с первой капюшон кофты.
По ощущениям это походило на удар под дых. Окружающее стало абсолютно неважным, фоном: и дома, и трава, и смеющиеся дети, и незнакомец, стоящий в двух шагах.
Капюшон соскользнул с льняных волос, заплетенных в длинную косу. Девочка улыбнулась, отвечая на шутку подруги, встала, покачала головой и повернулась к стоящим чуть дальше ребятам, пара из которых на людей походила лишь издали. Мне необязательно было видеть ее лицо. Я знала его лучше собственного. Высокий лоб, курносый нос, глаза, меняющие цвет, то льдисто-голубые, то серые, то светло-зеленые, острый подбородок, полные губы, изогнутые в лукавой улыбке.
Алиска. Моя Алиска. Я вижу тебя. Три года! Три чертовых года по внутреннему кругу меня не пускали к ней. Святые! Плевать на все! Сейчас я хочу одного: подойти, обнять, вдохнуть неповторимый и родной запах, поцеловать. Святые… Все что угодно, за одно объятие и поцелуй.
Я не заметила, как сделала пару шагов к веселящимся ученикам, не замечала влаги, текущей по щекам, не видела, как дрожали руки.
А после всех слез и объятий, над которыми еще долго будут потешаться ее друзья, пусть, подростки не могут иначе, после первой радости, она расскажет мне все-все. Быстро, глотая слова, перескакивая с одного на другое, и то и дело возвращаясь к началу, как она это делает всегда, когда волнуется. Я пообещаю, что больше никуда не уйду, не могу сделать этого, если потребуется, я здесь выгребные ямы чистить устроюсь, но никуда не уйду.
— Ольга. — Кто-то схватил меня за руку, и я раздраженно дернула плечом, но вырваться не получилось. Меня развернули вокруг своей оси и снова заставили смотреть на незнакомца-аристократа. Я рыкнула и отвернулась, не хочу ни на секунду отрывать взгляд от дочери. — Послушайте, Ольга, — заговорил учитель, и я даже не удивляюсь его осведомленности, не до подобных мелочей, — посмотри же на меня, — рявкнул в конце концов он, выпадая из невозмутимого образа, и сделал что-то с моей рукой. Что-то очень неприятное, как удар током, до самых костей, только вместо электричества сквозь тело прошел холод. Больно, но боль можно терпеть. Ледяной разряд перевернул все внутри и оставил ощущение неправильности. Я с присвистом выдохнула. На запястье, которое держали тонкие, явно не знавшие работы пальцы, вверх до самого локтя разбегались беловатые узоры. Подобные мороз рисует на стеклах зимой. Глаза незнакомца утратили сумрачную глубину и посветлели почти до белого.
— Ольга, худшего времени для визита не придумать. Сейчас здесь не меньше десяти воспитанников, созревших для первой охоты. — Он пошевелил пальцами, и мне показалось, что кожа заскрипела и сейчас лопнет. — А ты добыча. Ты выглядишь как добыча, ходишь как добыча, пахнешь как добыча.
Я закусила губу, чтобы сдержать стон, и попыталась выдернуть руку.
— Слушай, — повысил голос мужчина, — всех мне не удержать. У них инстинкты, а не разум на первом месте, — он в последний раз сжал мое запястье и отпустил. — Иди. Тебя разорвут на ее глазах. А может, и ее вместе с тобой, когда дочь попытается защитить мать, а она попытается. Но даже если нет, Алиса вырастет с чувством вины, ненавидя то, во что она превращается, ненавидя свое будущее.
Я закрыла лицо руками, но не двинулась с места, словно на этот раз он заколдовал мне ноги, заморозил своими словами.
— Уходи. Сейчас. Быстро, и я успею сбить их со следа, — он обошел меня и встал, заслоняя учеников, хотя они по-прежнему весело болтали, не обращая на нас внимания.
Алиска стояла между подругой и парнем с темным лицом, черными острыми рожками, застенчиво выглядывающими из лохматой шевелюры, и руками, покрытыми бурой шерстью. А я все смотрела на ее профиль, впитывая в себя улыбку, смеющиеся глаза, до боли родной жест, которым она перекинула косу с плеча за спину. Она выросла, с болью отметала я. Выросла без меня.
— Ольга, — позвал мужчина.
Я посмотрела прямо на него и четко, чтобы запомнил, произнесла:
— НЕНАВИЖУ.
Отвернулась и побежала. Быстро, как он и говорил, потому что боялась не его воспитанников, а передумать. Слезы застилали глаза, между вдохами прорывалось что-то больше похожее на рыдания. У крайнего дома с черепичной крышей обернулась. Ни аристократа, ни детей уже не было видно. Зато у ближайшего угла стоял первый встреченный мной здесь мальчишка. Стоял и смотрел испуганными круглыми глазами.
Я пошла по стежке, уводившей меня все дальше от самого дорогого, возвращавшей к прежней жизни, а я все не могла остановить слезы.

Переход из мира в мир, как кувырок через голову, вроде ничего сложного, но можно запросто свернуть шею. Вдвойне страшен, когда сил уже почти не осталось, и втройне, если ты не видишь особого смысла идти дальше.
Я стояла посреди тумана на четвереньках. Внутри бултыхалась та самая чистая вода из питьевого фонтанчика. Гул в голове усилился. Будто где-то в мозгах протянули высоковольтную линию. Раздражающий звук, застывший на одной ноте. Не больно, но сводит с ума. Отмахнуться не получалось. Сейчас меня не волновали ни возможные преследователи, ни глаза нечто, смотрящего из тумана. Ни паники, ни страха, ни желания спрятаться или убежать. Скорее наоборот.
Тело предало меня шагов через пятнадцать после погружения в туман перехода. В виски ввинтилось низкое гудение, от которого завибрировали внутренности. Желудок свело болью, ноги подогнулись. Несмотря на поганость ситуации, мне стало смешно, я полагала, что буду покрепче. Я ошибалась, и не только в этом. Вместо страха пришло отчаяние. Зачем я все время сражаюсь? С собой? С миром? С обоими мирами? Для чего, если цель недостижима? Я никогда не смогу быть с дочерью, вернуться в ее жизнь, стать ее частью. Кто-то провел между нами жирную черту, будто карандашом провезли по бумаге, называемой нашей жизнью, оставляя за собой рыхлый след, проведешь пальцем и размажешь по странице, испачкав руки. Но черта никуда не денется, как ни три.
Алиса будет хищником, это истина, не требующая доказательств. Я — добыча, и это не изменить никакими трепыханиями. Мы не в мультике и не в фантастическом фильме. Пантера или лев не станут вегетарианцами. Мы те, кто мы есть.
Я оттолкнулась ладонями от земли и села. Рюкзак болтался за спиной, но снимать было лень, поэтому я легла на бок, подтянув колени к животу, свернулась калачиком. Осознавать, что твой путь закончен, было приятно. Даже если незнакомец из filii de terra не преувеличил опасность или, чего доброго, не соврал, в одном он прав на все сто процентов. Я ее слабое место. Я тот человек, через которого ее можно достать. У нее будут враги, будут кровники и буду я, слабая и беззащитная. И однажды мы проиграем.
Я закрыла глаза, если бы не навязчивый гул, можно было бы поспать. Интересно, что станет с человеком, который отказался выходить с перехода, но со стежки не сошел? Я о таких не слышала. Буду первой, заодно и узнаю. Вот только это гудение, у меня от него скоро башка лопнет. Я пошевелилась, от каждого движения звук в голове лишь усиливался. Похоже, я выбрала не самый удобный способ расстаться с жизнью. Но и на это почему-то тоже было наплевать.
Времени на переходе не существует, не существует его и когда лежишь на нем. Могло пройти как десять, так и сорок минут, а может, и больше или меньше. Туман гасил любые звуки, кроме гула. Поэтому то, что меня рывком поставили на ноги, а потом закинули на плечо, стало неожиданностью. Сначала я решила, что у меня начался бред. «Наконец-то», — подумала я и хихикнула. Меня подкинули, и чья-то рука или лапа по-хозяйски похлопала по попе. Это внесло дисгармонию в возвышенные мысли о самопожертвовании и пришлось открывать глаза. Земля покачивалась внизу. Ноги в джинсах и армейских ботинках ритмично отмеряли дорогу. Меня вырвало слизью вперемешку с желчью. Откуда-то сверху послышались ругательства, детально расписывающие мои сексуальные предпочтения и предпочтения моих предков. Меня встряхнули, вызвав очередной спазм. То ли от этого, то ли от удара в глазах заплясали цветные пятна, а без того зыбкая реальность стала расплываться, как масляное пятно на воде, то в одну сторону, то в другую.
Следующим четким ощущением стал удар, ненадолго прояснивший сознание. Меня бросили на землю, тумана больше не было, а в лицо светило полуденное солнце, которое на мгновение загородила мужская фигура в ярко-оранжевом жилете с черной надписью, лицо по-прежнему скрывал козырек кепки. На этом сознание покинуло меня вторично. Правда, поклясться, что оно возвращалось, я бы не смогла. Может, это продолжение бреда, и я все еще лежу в тумане перехода и безумия гула. Кстати, а где он?
Оглядываясь назад, могу сказать, что это было самым кошмарным пробуждением за мою не очень длинную и не очень толковую жизнь. Болела каждая клеточка тела, каждая мышца кричала и молила о пощаде. Сказался мой двадцатикилометровый поход по пересеченной местности. Во рту был гадостный привкус, а горло горело, будто по нему возили наждаком. Голова раскалывается, как после особо веселой алкогольной ночи, чего со мной не происходило со времен студенчества.
Наверное, если бы мне дали поспать, мир мог показаться довольно сносным местом для жизни. Но на лицо мне снова полилась вода, и поняла, что кто-то настойчиво добивается моего внимания.
— Сизый, глянь, какая краля? — Низкий прокуренный голос раздался откуда-то сбоку, и я повернула голову на звук. Обладателем несравненного тенора оказался невысокий бритоголовый мужик с темной щетиной и щербатой улыбкой, украшенной золотым зубом. — Слышь, шмара, ты ж не против. — Он ухватил меня за грудь прямо сквозь ветровку.
Конечно, соображала я не очень, но такое кого угодно приведет в чувство. Сперва я лишь слегка дернулась, от усилий мышцы взвыли.
— Не кипиши, не обижу, — деловито приговаривал золотозубый, а руки тем временем шарили по телу.
Вот тут-то меня торкнуло по-настоящему. Святые! Не для того я три года по внутреннему времени выживала бок о бок с разными тварями, ежеминутно доказывая, что человек достоин жить, чтобы в итоге мной попользовался какой-то дебил с золотым зубом.
Со второй попытки мне удалось сесть, но бритый толкнул меня обратно и стал судорожно возиться с застежкой моих джинсов. Он очень торопился, и поэтому ничего не получалось. Я схватилась за штаны, но не затем, чтобы помешать ему, вернее, не только за этим. Я молилась, чтобы маленький серебряный ножик был на месте, а не вывалился во время блуждания по стежкам. Возможно, молитва была услышана, или мне повезло, но маленький столовый прибор все еще лежал в заднем кармане. Уроду надоело возиться, и он с силой дернул за пояс, ткань затрещала, я выгнулась, стараясь сбросить его руки.
— Зуб, ты че здесь балду гоняешь? — донеслось откуда-то из-за спины.
Призрачное везение закончилось. Справиться с одним шансы были, пусть и весьма условные. С двоими — без вариантов. Вопреки еще недавно накатывающему равнодушию и жалости к себе, сейчас мне очень хотелось бороться. Мне было необходимо бороться.
— Секи, какую красючку надыбал. Бля бду, если не пропахаю.
— Спортсмен бухтит…
— Не пастух, побухтит — охолонется, — огрызнулся Зуб, когда я особенно сильно дернулась. — Пришпиливайся.
К разговору я не прислушивалась, и так ясно, к чему все катится. Лезвие было скрыто рукой, которую я немного отвела в сторону, чтобы была возможность для замаха. А когда шаги стали приближаться, ударила с низкого положения. Неудачно. Мышцы болели и резкого удара не вышло, золотозубый успел убрать руки.
— Курва, — рявкнул бритый. — Вяжи грабли, Сизый.
Я не стала дожидаться расплаты и пнула золотозубого ногами. Метила в голову, попала в плечо. Больно, но эффект не тот. Второй уже был рядом и схватил за руку, правда, не за ту, в которой был нож, чем я тут же и воспользовалась, полоснув его по тыльной стороне ладони. В этот раз лучше, на коже сизого от татуировок мужика выступила кровь. Он был выше Зуба как минимум на голову и шире раза в полтора, если сожмет, все кости переломает. На этом мое героическое сопротивление было подавлено. Много ли навоюешь столовым ножом, если твой опыт поножовщины стремится к нулю? Рассчитывать на «иные» свойства серебра в драке с людьми не приходилось. Бугай зашипел и ударил по руке, выбивая ножик, который тут же скрылся в траве. Я вскрикнула и стала выворачиваться, вернее, постаралась вскочить, успела перевернуться, когда Зуб дернул меня за ноги, а второй навалился сверху, прижимая лицом к земле.
Самым сильным чувством в этот момент, стала обида, на мир, на обстоятельства, на себя. Как мало сопротивления я способна оказать? Самое время заплакать. Но слез не было. Наверное, вчера израсходовала весь лимит.
— Зуб, Сизый, че за бодяга? Не захиляем до огней, нам вилы. Мусора с подружками примут, как родных. По вертухаям соскучились? — справа из-за дальних кустов вышли две пары ног. Вернее, только их я и видела, так как голову по-прежнему вжимали в землю.
Появление новых персонажей не обрадовало никого: ни меня, ни держащих меня мужиков.
— Спортсмен, Гвоздь, — в голосе золотозубого послышались заискивающие нотки, — все в ажуре. Пара минут в расслабон и похиляем?
Решение новоприбывших мы ждали, затаив дыхание, правда, надеялись на разное. Хотя мне в любом случае ничего хорошего ждать не приходилось, ведь не отпустят же они меня с извинениями, право слово.
— Спортсмен, минута, я за близких отвечаю, — принял решение Гвоздь, я дернулась. — Братва запылит, все битые оборвемся.
Зуб дернул меня за штаны, пуговица не выдержала. Сизый провел руками по спине.
— У тебя кровь? — спросил новый голос, от которого у меня по темечку побежали мурашки. Теперь я знала, кто такой Спортсмен, и как бы эти двое не оказались «меньшим злом». С него станется снять «расслабон» зэков на телефон, а потом выложить на портале в нашей тили-мили-тряндии, хотя, наверное, все-таки слишком для него и бесцельно, а он не любит бессмысленных телодвижений.
Я предприняла еще одну отчаянную попытку вырваться. Задергалась с удвоенной силой, задрыгала ногами, хоть слез по-прежнему не было, завывать в голос мне это не помешало. В первую секунду Сизый даже ослабил хватку, наверное, от неожиданности, но тут же навалился обратно. Урод!
— У тебя кровь, — уже не спрашивал, а констатировал факт Спортсмен.
На этот раз голос был ближе, и в нем отчетливо слышались рычащие интонации. В нашей тили-мили-тряндии это означало одно — хищник учуял добычу. Я выдохнула и замерла, молясь про себя, чтобы не ошибиться. Если они сцепятся, у меня появится шанс.
— Бикса перышком приласкала, — Сизый говорил лениво, всецело сосредоточившись на мне, благо я прекратила брыкаться. — Верну с троицей, — он запустил пятерню в волосы, сжал и рывком приподнял мне голову. Черт! Больно!
А потом лизнул в шею. Святые, Высшие и Низшие, лучше б ударил! Словами не передать, словно в дерьмо с головой окунули. Зуб не отставал, он уже сдернул джинсы до колен и жадно гладил ягодицы прямо сквозь трусы. Повторяться не буду, гадливое чувство росло в геометрической прогрессии.
Не ошибиться бы, и Спортсмен был тем, за кого я его принимаю. Видеть я не могла и ориентировалась по голосу. Ну, давай, уже! — мысленно взмолилась я. Перестав сопротивляться, я слишком много им уступила. Еще немного, и никакие призрачные шансы уже не понадобятся. Шутка как раз в его стиле.
Так совпало, что именно в этот момент он напал, хотя громко сказано. Спортсмен пнул Сизого в голову, от чего того смело с меня, как пушинку.
— Тогда ты бесполезен, — буднично сказал он.
— Че за беспредел?
— Урою падлу!
Гвоздь и Зуб закричали одновременно. Я почувствовала, что мои ноги свободны. Мышцы напоминали негнущиеся деревяшки, но я смогла откатиться в сторону. Перевернулась и первым делом натянула штаны обратно, пуговица на поясе отсутствовала, благо джинсы достаточно узкие, не свалятся и так. Вскочила на ноги с некоторой заминкой и тут же поняла, что поторопилась, так как голова сразу поплыла. Со стороны я, наверное, больше всего походила на паралитика, и ни о каком побеге не могло быть и речи, но это не значит, что я не пыталась.
Суровым критикам в лице новых знакомых было не до меня.
— Сука, — емко охарактеризовал противника Сизый, поднимаясь, теперь кровь текла и из раны на голове. — Ша, братва. Тяжеловес мой, — в его руках мелькнула тонкая полоска стали. — Ну, держись, чепушило.
Я отступила на два шага, не сводя взгляда с противников. Если Тём и заметил нож, то никак не отреагировал. Для чего-то ему понадобились эти уголовники, а когда охотнику что-то надо, он это получает, даже если придется притворяться человеком. Но сейчас он вернулся, охотник-ветер во всей красе, вряд ли зэки пошли бы с ним куда бы то ни было, одно неподвижное лицо чего стоит. Зуб с Гвоздем были понаблюдательнее, или им не застилала разум ярость, как Сизому. Они переглянулись и неторопливо сместились к кустам на краю прогалины, это несмотря на то, что у Зуба в пальцах тоже плясала тонкая полоска остро заточенного металла.
Я бы хотела быть подальше отсюда, но тело в очередной раз выразило протест и привалилось к ближайшему стволу. Я обхватила дерево рукой, с трудом сохраняя вертикальное положение.
Сизый оскалился, демонстративно поигрывая ножичком, и стал пружинистой походкой приближаться к тому, кого знал как Спортсмена. Зэк был настроен на драку. Вернее, на «драчку», которая наглядно покажет, кто чего стоит, и он, тут без вариантов, преподаст наглядный урок этому «чепушиле».
Урок был зрелищным, правда, не таким, как рассчитывали, но двое его точно усвоили. Тём стоял неподвижно, пока Сизый не приблизился и с громким «ххаа» выбросил руку для удара. Движения ветра быстры и точны, уловить их человеку сложно, а если уловит, потребуется время, чтобы убедить себя в правдивости происходящего. Тём слегка качнулся в сторону, на лице Сизого на мгновение вспыхивает предвкушение победы и тут же гаснет. Навсегда. В руках у охотника нож не чета тонкому лезвию зэка, им ветер перечеркнул противника одним взмахом. От плеча до паха, не человека разрубил, а паутину смахнул, настолько легким и небрежным было его движение. Секунду назад был человек, а сейчас две половины. Две мертвые половины. Фонтан крови, и клубок остро пахнущих кишок с противным хлюпаньем падает на землю. Все, что осталось от романтика с большой дороги. Его, по их собственному утверждению, «близкие» исчезли в кустах, едва тело коснулось земли. Ни пафосных криков, ни клятв отомстить. Когда дело идет о спасении собственной шкуры, зэки соображают не хуже других. Топот ног, раскачивающиеся ветви, и больше ничего не напоминает о том, что на поляне нас было больше. Они еще не знают — бежать бесполезно, охотник-ветер в лесу поймает даже лешака, не говоря уж о человеке.
Некоторое время я не могла отвести взгляд от останков человека. Впервые на моей памяти не было ни жалости, ни сожаления, ни неприятия. Я даже успела поймать себя на чувстве удовлетворения. Я рада, что Тём его убил. И стало страшно от самой себя, от мыслей, которые я постаралась затолкать в самый дальний уголок.
Снова вместо картинки в голове лишь расплывчатые цветные пятна, и я стала сползать по стволу вниз. Казалось, моргнула, и в лицо уже заглядывает Тём, а я даже дернуться не могу. Рубашка и армейские брюки залиты кровью, но на открытых участках ни капельки — ни на лице, ни на руках. Знала я о такой особенности кожи охотников впитывать кровь, но видела впервые.
— Сорвешь охоту, пожалеешь, что не убежала с ними, — тон разительно отличался от равнодушного лица.
— Охоту? — переспросила я.
Он был слишком близко, по идее, я уже должна дрожать и отползать назад. Но с удивлением поняла: прежний иррациональный ужас исчез, оставив после себя некоторые опасения. Я знаю, кто он и на что способен. Почему нет ненависти? Да потому, что глупо ненавидеть волка за то, что он задрал зайца. Что-то во мне сдвинулось сегодня. Ага, крыша поехала, иначе не пялилась бы на него, не выслушивала бы угрозы, а бежала бы без оглядки, и быстро. И он, конечно, это почувствовал, эту перемену. Его ноздри раздулись, втягивая мой запах. Хищник на охоте. Зачем ему эти отбросы общества, даже в качестве добычи? И тут я поняла, увидела ситуацию целиком.
— Ты устраиваешь охоту, — я зажмурилась, пытаясь не упустить мысль и поражаясь ее простоте, — загоняешь дичь. Ученики filii de terra  созрели для своей первой охоты. Сбежавшие из колонии заключенные — добыча, — я указала на то, что осталось от Сизого, — а заблудившиеся грибники?
— Этих ведет Ларик из Бесова, — усмехнулся ветер, открывая острые клыки, впервые в его глазах я уловила что-то похожее на интерес.
— Дети не пропадали. Они ушли охотиться, — прошептала я.
— Из filii de terra  ничего не пропадает. Иначе это не было бы убежищем. Ученикам самостоятельно не выйти, только в сопровождении взрослого, — Тём сощурился, — вернее, способ есть, но еще наши предки постарались оставить его в памяти лишь узкого круга, ученики в него не входят.
— Почему тогда объявили о пропаже?
— Мне плевать. — Он действительно плюнул в сторону. — Ты бы подумала, кто твою Алису летом на охоту отпустит? Она же зимняя?
Я не ответила. Разлука с дочерью, отдаленная последними событиями, вновь резанула ножом по живому. Из горла вырвался стон. Тём с интересом принюхался. Боль ему тоже нравилась.
— У тебя время до темноты. До того, как сядет солнце, ты должна уйти в переход. — Охотник достал платок и стал вытирать нож. — Если кто-то из щенков возьмет твой след… — Он замолчал, но продолжения мне и не требовалось, о том же говорил незнакомец-аристократ, спасать меня никто не будет. — Здесь устроим ложную цель, — сказал уже в сторону Тём.
Я проследила его взгляд и с удивлением увидела преследователя в ярком жилете, кепка на этот раз была заткнута за пояс. Сосед Веник не сводил с трупа зачарованного взгляда. В руках он держал мой рюкзак. Охотник рывком поставил меня на ноги, оттащил от березы, забрал у не заметившего этого падальщика рюкзак, протянул мне и рявкнул:
— Пошла, быстро!
И я пошла. Насчет быстроты сомневаюсь, но двигаться я себя заставила. На краю поляны оглянулась. Тёма на ней уже не было, зато Веник стоял над останками Сизого на коленях и, как нежный любовник, поглаживал тело по ноге — не та картина, которую я хотела бы сохранить в памяти.
Осознанно я шла, наверное, около получаса. Потом стала отключаться, впадать в какой-то странный болезненный транс. Тело двигалось без участия головы. Я не выбирала направление, шла по наитию, воспоминание, как менялся пейзаж, остались расплывчатые. Я шла медленно, монотонно и очень больно. Наверное, чтобы защититься от этой боли, мозг и стал отключаться. Конечно, двадцать километров я не осилила, свалилась часа через три. Если кто и встал на мой след, то решил не связываться с больной добычей, боясь заразиться. Спала плохо, но долго — остаток дня и всю ночь. Снилось черт-те что. И даже холод и боль не смогли разорвать пелену полусна-полубреда.
Глаза удалось открыть поздним утром следующего дня, когда солнце было высоко над головой. Я дотянулась до бутылки с водой и смягчила горевшее огнем горло и даже достала одеяло, просидев завернутой в него пару часов. Меня била крупная дрожь. Ночь на голой земле не прошла даром.
Впоследствии задавалась вопросом, по силам ли мне был еще один переход? И честно отвечала — нет. Я бы и из прошлого не выбралась, если бы не Веник с его внезапным приступом человеколюбия, хотя с чего бы это?
Ближе к обеду я все-таки встала и побрела вперед прямо с одеялом на плечах, будто охотник заложил в тело программу идти и все. Слава святым, перед переходом меня уже ждали. Помню, как почти упала на руки Пашке, и она уложила меня на заднее сиденье старенького военного уазика. Позднее я гадала, кто на нашей стежке ездит на таком, но так и не узнала. Водителя видела лишь мельком, вроде мужчина, вроде с русыми волосами. Как меня привезли домой, не помню. Следующим отчетливым воспоминанием был староста, всматривающийся в мое лицо и что-то спрашивающий. Но я не слышу ни слова. Размытые силуэты проступают пятнами, иногда вспыхивая и поражая четкостью линий, иногда тускнея и отдалялась. Затем я вижу Константина, стоящего возле кровати, совсем рядом, и смешивающим жидкости в стакане. Я стараюсь отползти от черного целителя подальше. Меня хватают и возвращают на место, держат за руки и за ноги, пытаются разжать зубы и влить его снадобье. Я сопротивляюсь, но они побеждают, и в горло вливается тягучая холодная жижа. Я пытаюсь кричать, но не могу, так как проваливаюсь в темный колодец. Одно хорошо — поле этого цветные пятна оставили меня в покое.

В первый момент я не поняла, что проснулась. Хорошо. Тепло. Ни боли, ни головокружения. Лишь монотонный успокаивающий шорох, сладкой россыпью шепчущий на ухо: «Спать, спать, спать…» И тем не менее спать больше не хотелось. Тело было отдохнувшим и немного онемевшим после долгого лежания в одном и том же положении.
Я смотрела на стену, оклеенную цветными фотографиями из туристических каталогов. Помню, как я в первый раз увидела нереально белый песок, бирюзовую воду, пальмы, яхты, утопающие в зелени отели. Раньше я никогда не видела ничего столь красивого. Яркие картинки заворожили меня, как ребенка. Я ходила по туристическим агентствам, делала вид, что слушаю нахваливающих путевки красивых и загорелых молодых людей, и всегда брала брошюрки, журналы, постеры. Уходила домой и тем же вечером украшала стену своей спальни еще одним нереальным кусочком мира. Это было первым, что я видела, когда просыпалась. Мне и в голову не приходило поехать туда, на солнечные пляжи. Не знаю уж почему, может, я любила мечтать, а не осуществлять мечты.
Я была дома, в своей спальне, в своей кровати. Последние события слились в беспорядочную чехарду лиц и голосов, которые я могла видеть на самом деле, или придумать, как часть лихорадочных снов. Частично это подтверждалось тем, что сейчас рядом со мной никого не было. Я проснулась одна в своем доме и, что не могло не радовать, чувствовала себя превосходно. За окном умиротворяюще шуршал дождь, выбивая дробь, ударяя маленькими капельками о жестяной подоконник. Очередной летний дождик, после которого окрестные леса наводнятся грибниками. Грибники?.. Что-то всплывало в связи с этим словом, что-то тревожное. Воспоминания проступали сквозь мысли, как изображение на старой фотопленке. Постепенно. Сначала контуры — события, потом полутона — эмоции, и яркость завершающих штрихов, и наполнение цветом, итоги моего похода на землю детей. Глупого и бесполезного.
Нет. Неправда! Я видела свою Алису, а это окупало все сторицей. Раньше я думала, что за один взгляд, брошенный украдкой, готова отдать все что угодно. Я и сейчас готова, но теперь знаю — этого мало. Я хочу не только видеть ее. Я хочу свою дочь назад. Не знаю, возможно ли такое в принципе, скорее всего, нет, но со своими желаниями я определилась.
Я приподнялась на локте. Раскрытый рюкзак стоял прислоненным к шкафу. Одеяло сползло, на нем была старая выцветшая футболка Кирилла и шерстяные носки ручной вязки. Кто додумался достать с антресолей этих динозавров воспоминаний? Поднималась я с опаской, но ни головокружения, ни слабости. Ярко-розовый плюшевый спортивный костюм, извлеченный из шкафа, вполне годился на замену футболке, которую я тут же запихала в самый дальний угол самой верхней полки. Есть воспоминания, с которыми я пока не готова встретиться. Розовое «нечто» было моей самой первой покупкой в новом мире. Я не могла поверить, что на свете существуют такие ярко-кислотные цвета, и чувствовала себя обязанной купить его, хотя бы как доказательство. Надевала всего пару раз, вызывая у местных смешки. Но на сегодня сойдет.
В доме стояла тишина. Пустая гостиная. С чего же мне не по себе? Никого и ничего. Что царапает глаз? Вдоль стен — полки с книгами. Диван напротив панели телевизора. Кухонный уголок. Чайник на плите. Я подошла и потрогала выпуклый бок. Холодный, но доверху наполненный водой. Я зажгла газ. Синее пламя резво разбежалось по кругу и уперлось в широкое железное дно. Стулья. Обеденный стол, используемый мной как рабочий, с выключенным компьютером. Монитор стоит чуть-чуть не там, где я привыкла его видеть. Я приблизилась, чувствуя, как холодок дурного предчувствия извивается вдоль позвоночника. Это не монитор сдвинут, весь стол целиком, немного, сантиметров на тридцать, но все-таки.
Сразу вспомнилось как Пашка тащит его обратно на ковер, и ножки мягко скребут сначала по полу, а потом звук приглушается. Вот она! Явидь вернула стол на половик, а сейчас он стоит чуть с краю, и ковер лежит не так. Пол деревянный, на манер прошлых лет набран из широких и длинных досок, а не из популярного ламината. Половик, прямоугольник с симметричным рисунком, служит одной цели — прикрывать люк в подвал. Именно прикрывать, чтобы не бросался в глаза, а не прятать. Ковер всегда лежал вдоль направления досок. Пашка, конечно, могла его сбить, но не развернуть на сто восемьдесят градусов. Вывод — в доме кто-то был, пока я гуляла по стежкам. И не просто внутри, а в подвале. Тем, кто меня лечил, если, конечно, мне все-таки не приснилось, а уверенности до сих пор не было, внизу делать нечего, да и не стали бы они на глазах друг у друга тут рыскать, вот если б по-тихому и в одиночестве, это запросто.
Я понимала, что ко мне могут наведаться, но понимать и знать — разные вещи. Все ухищрения в один момент показались глупыми, детскими и понятными любому, кто хоть раз спускался вниз.
Я кинулась к люку, отпихивая стол, не обращая внимания на то, как угрожающе закачался монитор. Половик в сторону, пальцы в кольцо, рывок на пределе сил, щелчок выключателя — и по темному нутру подвала разливается теплая желтизна. Ступени-перекладины приветствовали металлическим «донг-донг», каждый мой шаг. Я торопилась. Я убеждала себя, один взгляд — и все встанет на свои места, все будет хорошо, потому что по-другому быть не может. Не со мной. С кем-то другим — да, но не со мной.
Сейф на дальней стене был на месте. Я зажмурилась, выдохнула и развернулась к стеллажу. Маленькая пауза, маленькая слабость, как заминка пред прыжком в воду, и я поднимаю глаза. Минуту полной дезориентации, когда непонятно, что есть на самом деле, а что существует в воображении, контейнер стоял на полке, потому что я слишком этого хотела.
Действительность вторглась, разрушая видение. Ветошь валялась в стороне, шуба «под леопарда» свисала рукавами-макаронинами вниз. Ящика не было. Я схватила палку, которой всегда задвигала контейнер на место, и переворошила старые тряпки. Подумала и стала проверять соседние, в глубине души зная, что это бесполезно. Ничего. Еще раз подумала и проверила соседние полки, полки ниже и другие стеллажи. Я металась по подвалу, уже зная, что ящик никто не перепрятывал, да и зачем. Серебро пропало, и я не питала иллюзий насчет последствий, но смириться с таким концом было выше моих сил.
Я заставила себя остановиться и сесть на нижнюю перекладину лестницы. Потная, с пыльными пятнами на розовом бархате, безумным взглядом и колотящимся сердцем.
В дверь постучали, вернее, я предположила, что это стук, потому что ничем другим эти глухие удары быть не могли. Острое чувство дежавю прошло сквозь меня с головы до пят. Сейчас Пашка выломает засов и заглянет сюда. А ходила ли я в filii de terra? Или это плод больного воображения? Или баюн рассказал мне одну из своих баек? Или зелье Константина? Или я еще сплю?
Я ущипнула себя за руку, но ничего не изменилось. Контейнер пропал, стук не прекращался, и никто еще не вломился внутрь. Я поднялась наверх, оглядела гостиную. Ни открытый люк, ни скомканный ковер меня не волновали, прятать больше было нечего. Я пошла к двери, стук тут же стих, гости вежливо ждали, когда я открою. Еще одна невольная заминка перед новой дверью. Стальная коробка, внутренняя отделка деревом под цвет пола, два классических засова, сейчас открытых, и один врезной замок, по центру кругляшок, прикрытый темной накладкой. Новая, даже на вид дорогая дверь почти полностью гасила звуки. Я откинула крышку глазка и с опаской заглянула. На крыльце с сумкой через плечо стояла Пашка, глаза прикрыты черными очками. Над ней держал зонт Семеныч, одетый в стариковский ватник и резиновые сапоги. Я очень сожалела, что не могу притвориться, что никого нет дома, они слышали меня даже сквозь суперсовременную новую дверь.
Я повернула рукоять замка. Громкий щелчок, и тяжелая дверь мягко уходит в сторону. Несколько секунд мы трое смотрим друг на друга, пока ведьмак не закрывает зонт и по-хозяйски проходит в комнату. Что-то в жизни не меняется никогда.
Чайник с шумом закипел. Семеныч сел на диван, Пашка за стол. Про открытый подвал никто не сказал ни слова, подтверждая мои худшие опасения. Я выключила конфорку и сняла с полки заварочный чайник. Простые действия не позволяли сорваться и банально разреветься.
— Такое больше не должно повториться, — откашлявшись, сказал ведьмак.
Я застыла с пачкой заварки в руках. Про себя я еще не решила, как буду выкручиваться, врать или все отрицать, изображая дурочку, слишком мало времени у меня было. Но то, что мне могут дать второй шанс, было событием из ряда вон выходящим и по определению невозможным в нашей тили-мили-тряндии. Владение смертельно опасным для местных оружием не простят, скорее уж не заметят владение ядерной бомбой.
— Ты должна понимать… — Семеныч выпрямился.
— Погоди, — перебила его Пашка, — давай лучше я.
Я переводила взгляд с одного на другого, тщетно стараясь подавить надежду.
— Тебя хотели убить, — дождавшись разрешающего кивка старосты, продолжила она.
Приехали. Мне даже не пришлось ничего изображать. Непонимание большими буквами было написано у меня на лице. Да меня каждый день кто-нибудь на прочность проверяет, и не всегда эти «проверки» носят безобидный характер. О чем мы вообще сейчас говорим? Не похоже, что о нарушении закона и не о пропавшем серебре. Надежда встрепенулась, еще сильнее овладевая моим сознанием. Может, еще не все потеряно.
— Смотри, три дня назад появляется сообщение о пропаже детей.
Я подняла брови, прошло уже три дня. Сколько же я спала?
— Ты срываешься со стежки в filii de terra.  И именно во время подготовки неуравновешенных подростков к первой охоте.
— А если б не сорвалась? — Я все-таки достала заварку и стала насыпать в чайник.
— Нет, расчет был верен. — Явидь поправила черные очки и вдруг спросила: — Сколько у тебя денег?
— Э-ээ, — я даже оглянулась, — точно не знаю.
— Вот именно. Слухи о ненормальной, которая могла бы жить в любом уголке мира и ни в чем себе не отказывать, но вместо этого предпочла наш гадюшник, разошлись очень далеко. Ни для кого не секрет, что… кто держит тебя здесь. Ты бы пошла, без вариантов.
— Ну, вы могли бы рассказать мне о первой охоте, об опасности, о том, что дети никогда не пропадают из filii de terra.  Вы могли меня остановить.
— Ты бы поверила? — Старик не скрывал иронии. — Ты веришь сухим строчкам анонима, но не соседу. Не веришь мне. Никому, кого знаешь. Препарируешь каждую фразу, каждый жест, каждый поступок, ищешь подтекст, двойное дно и находишь. Твои выводы всегда не в нашу пользу. Сколько детей учатся в filii de terra?  Ни один родитель, кроме тебя, не сорвался с места. Ни один. Потому что они знают, когда можно верить, а когда плюнуть. Потому что земля детей безопасна. Запомни это, в конце концов. — Он стукнул кулаком по колену.
Я с удивлением посмотрела на старого ведьмака, в голосе которого слышалась обида.
— Хорошо, — согласилась я. — Надо у автора новости узнать, зачем он это сделал.
— Мы бы с удовольствием, — явидь щелкнула пальцами, — Визирга, с адреса которого была выложена новость, вчера нашли с вырванным горлом в Серой цитадели.
— Серая цитадель? — переспросила я.
Семеныч кивнул. Хорошего мало, Серая цитадель — резиденция Седого демона, хозяина нашего Юкова в частности и всех Северных пределов, в общем. «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», как писал классик.
— Все равно не понимаю. — Я помотала головой, словно хотела вытрясти засевшие там мысли. — Меня могли убить, могли и не убить, как собственно и получилось. Когда желают смерти, бьют наверняка, быстро и надежно. А тут — сложно, муторно и результат не гарантирован.
— И зачинщик по-прежнему неизвестен. — Явидь вскочила и стала расхаживать по комнате. — Он остался в тени. Нужна была «естественная» смерть, смерть, которая не вызовет вопросов. Это было важнее, чем результат. Он знает о готовности летних к охоте, знает об их нестабильном состоянии. О чем это говорит?
Я раскрыла рот и закрыла. Понятия не имею.
— О том, что этот некто занимает высокое положение и имеет доступ к информации, — ответил ведьмак.
— Правильно. — Пашка остановилась напротив меня. — Затем вроде бы пустяковая новость подается под правильным углом, и ты сама бежишь в пасть тигру. Вуаля, цель уничтожена, винить некого.
— Мог бы и не стараться. — Я со злостью поставила чайник на стол, выплеснув пару коричневых капель заварки. — Я бы на переходах без посторонней помощи загнулась.
— Это уж чисто твоя инициатива. — Подруга хихикнула. — Кто ж знал, что ты через Бесово попрешься да еще и на своих двоих.
— Что в этом такого? — Я стала расставлять чашки.
— Ничего, — буркнул старик. — Ты максимум сколько переходов в день совершала? Три? Четыре? И все на машине.
— Ну да. А что? — снова спросила я.
— А то. Магия и механизм плохо сосуществуют, знаешь же. Они гасят друг друга, что-то отключается в машине, но что-то и дает сбой в магии. Они компенсируют друг друга, уменьшая воздействие. Когда ты на своих двоих, даже частично экранировать магию нечему. Есть ты и переход.
— Его магия разрушительна. Стежка пробивает стены мира. Как думаешь, — явидь хитро прищурилась и села обратно за стол, — справится она со стенами твоего разума?
— То есть сама виновата?
— Да. Я бы больше чем на три в одиночку, без техники и без амулетов не отважился, — крякнул ведьмак и посмотрел на меня с жалостью, — в общем, дай мне слово, больше никаких авантюр на моей стежке. Не порть мне статистику. Договорились?
Я с готовностью покивала, стараясь не смотреть на Семеныча. Врать нечисти бесполезно.
Старик с кряхтением поднялся, можно подумать, у него на самом деле что-то там болит или не гнется, прошел мимо стола с чашками, на пороге окинул нас хмурым взглядом.
— Демон с вами. — Он махнул рукой и вышел в дождь.
Не очень приятно получилось.
— Переживает, — прокомментировала Пашка.
Я села напротив и стала разливать чай, третья чашка осталась ненаполненной.
— Переживет, — ответила я.
— Ну да, — явидь посмотрела на спуск в подвал, — закрыла бы ты его, не ровен час сама свалишься.
Я посмотрела на девушку, сидящую напротив, — жаль, сквозь темные линзы очков ничего не разглядеть.
— Держи, — я напряглась, но она достала из объемной сумки всего лишь связку ключей, — выполняю обещание.
— Спасибо, — буркнула я.
— Хватит дергаться! — рявкнула Пашка. — У тебя на лице большими буквами написано: «Хватайте меня! Я виновата!»
Я пожала плечами и потянулась за чаем. Надо чем-то занять руки и рот, а то сболтну не то. В голове стремительно прокручивались варианты развития событий — от плохого до крайне опасного.
— В следующий раз, — она снова полезла в сумку, — будь добра, потрать на создание тайника времени чуть больше, чем одну минуту.
Чашка, почти поднесенная к губам, замерла, опасно наклонившись. Но я уже ничего не замечала, не сводя взгляд с явиди. Насколько все плохо?
— Не старайся закрыть его спиной, если кто-то появится, не отводи глаза, стараясь смотреть куда угодно, только не туда. А если что-то перекочевало из тайника в твой карман, не придерживай его рукой. Я уж не говорю о сердцебиении, его ты вообще контролировать не в силах.
Я поставила чашку на стол, уж очень затряслись руки, откинулась на спинку и сжала пальцы в кулаки. Одна надежда, раз этот разговор происходит наедине, и в моем доме, а не на стежке при свидетелях. Есть крохотный шанс выкрутиться.
— Что ты будешь делать? Пойдешь к Семенычу?
Актуальный вопрос, особенно если учесть, что пришли они вместе, и староста покинул нас пять минут назад. Хотела бы, давно бы сдала. Но не спросить я не могла.
— Смеешься? — Она вытащила из сумки две объемные прямоугольные коробки, на вид ничем не отличающиеся друг от друга. — Ну, нашли у тебя кучу ядовитого железа. На лобное место теперь тащить? Да если у всех закрома перетряхнуть, найдешь поболее, да и поопаснее. Типа этого…
Она открыла ближайшую коробку. Я зажмурилась. Посмотрела еще раз. Ничего не изменилось. На темной подкладке из поролона лежало оружие. Обоюдоострый охотничий кинжал. Рукоять из черной кожи и перламутрово-белое навершие. Хищное лезвие, на вскидку чуть более двадцати сантиметров в длину и шести в ширину. Двусторонняя заточка, желоб для кровотока. Рядом с ним похожий на него, как родной брат, вытянулся стилет. Трехгранная заточка, плоская рукоять, также отделанная черной кожей, заканчивающаяся грибовидным утолщением, с таким же, как у ножа, белым украшением. Миниатюрный, десять-двенадцать сантиметров, узкий, смертоносный. Спрятать такой на теле — пара пустяков, но учитывая мой первый опыт… надо к нему профессиональное крепление купить. Несмотря на простоту и лаконичность, было ясно — передо мной не игрушка, не украшение, не сувенирная пара, а оружие, предназначенное для того, чтобы пускать кровь.
Явидь наблюдала за мной со снисходительным интересом.
— Чего застыла? — Она двинула коробку в мою сторону. — Переплавила я твои цацки. Теперь на алтарь идти не стыдно.
— Пашка…
— Чего, Пашка? — передразнила она. — Блин, у тебя ни клыков, ни когтей, — мне послышалось, или в ее голосе проскользнула боль, — даже огрызнуться как следует не можешь. Хотя о чем это я? В твоих руках это оружие не опаснее прежних вилок и браслетов, а потому…
Она, как заправский фокусник, скинула крышку со второй коробки. Там на таком же темном поролоне лежала такая же пара — нож и стилет, лишь навершия были дымчато-серыми, а не белыми. Явидь без колебаний запустила руку в коробку и вытащила узкий трехгранник.
— Самая лучшая сталь этой половины мира, — похвасталась она, — не такая опасная, как серебро, но тебе же надо на чем-то тренироваться. Послушай умного совета: если хочешь что-то спрятать, положи на видное место и сделай вид, что так и задумано. Пусть все привыкнут к ножу в твоих руках, а когда наступит время, ты его заменишь, — она кивнула на первую коробку, где лежали серебряные кинжалы.
Слов не было, одни эмоции. Я сидела в одной позе, так и не решаясь прикоснуться к какой-нибудь паре. Не решаясь взять в руки и оставить свой запах. Ловушка? Вернется Семеныч, заклинание, подавляющее волю, и прямым ходом на алтарь. Буду до хрипоты орать о коварстве подруги, но никто не поверит. А если и поверят, что ж, лучше не станет, алтарей много.
Не умею я владеть лицом, впору у Тёма уроки брать. Явидь резко встала, уронив стул, на котором сидела.
— Как знаешь. — Она отвернулась. — Выброси. Или сама к старосте иди, расскажи про плохую змейку.
— Пашка, — подчиняясь внутреннему импульсу, я вскочила и схватила ее за руку, — слишком неожиданно. Я не знаю, как к этому относиться, что делать. Я ничего уже не знаю.
Она принюхалась, как совсем недавно ветер.
— Не врешь.
— Не вру, — подтвердила я и сжала руку.
Вот чего я уж точно не ожидала, так это того, что ее лицо скривится от боли.
— Что? — Я опустила глаза и, не обращая внимания на рывки, которым не доставало силы, отогнула рукав. — Святые!
Чуть выше запястья руку охватывал след цвета пепла. След от ладони, дикое украшение охватывало руку мертвенно-светлым кольцом. Кто схватил ее за руку? Кто не побоялся оставить заклинание на ее коже? Метка Вины, отпечаток ладони сильнейшего.
Теперь либо в заклинание уже вложен алгоритм искупления, то есть надо сделать то и то, и след исчезнет. Либо ее может снять только наложивший, когда посчитает, что вина полностью искуплена, а виновная наказана в полной мере.
Серо-пепельный оттиск ладони, широкой мужской ладони, пальцы отпечатка накладывались друг на друга, цвет магии Седого демона. Наказана хозяином.
Пашка вдруг всхлипнула и сняла очки, посмотрев на меня красивыми глазами цвета меди, с одним зрачком. Дома, в нашей тили-мили-тряндии подруга маскировалась лишь частично, предпочитая собственные глаза с вертикальными зрачками, обзор лучше, скорость реакции выше и в освещении не больно нуждаешься. Метка — наказание. Блокировка способностей, частичная или полная. Что она сделала?
— Как ты можешь так жить? — спросила подруга, и большие человеческие слезы катились по ее щекам. — Как беспомощный инвалид? А это твоя инвалидная коляска? — Она вырвала руку и указала на коробки на столе. — Протезы, а не когти. Да я бы своими надвое переломила.
Пашка отвернулась, торопливо вытирая лицо.
Что произошло в нашем Юково? Что я проспала? Осененная внезапной догадкой, я посмотрел на змею. Пашка почти всегда была рядом, с тех самых пор, как я поселилась здесь, именно поэтому считалась моей подругой. Иметь в друзьях человека — это ли не позор? Но местные молчали, а значит… Я и раньше подозревала, что за мной наблюдают, но личность наблюдателя оставалась загадкой. Я удивилась собственной слепоте.
На какой-то промежуток змея утратила контроль, во время моей чехарды по стежкам. Возможно, она не видела в этом ничего плохого. Но тут учитывалось одно мнение. Хозяин, очевидно, думал по-другому.
Пришло время расплаты. Пожалеть явидь по-настоящему, от всей души не получалось. Поверните время вспять, я ничего не изменю, получи она хоть десяток меток. Но один вопрос волновал не на шутку.
— Почему ты меня отпустила? — Я посмотрела ей в лицо. — Почему не заперла в подвале? — Я кивнула на открытый люк.
Явидь рассмеялась коротким злым смехом, который так не подходил к слезам.
— Потому что! Ты три года дочь не видела. Думаю, пусть сходит, повод хоть и дурацкий, но для тебя в самый раз. Про охоту я не знала и про то, что ты через Бесово пойдешь, тоже.
— Пожалела?
— Пожалела.
Что ж, настало ее время получить урок, странно, что так поздно. Жалость не то чувство, которое может принести пользу в нашей тили-мили-тряндии.

3
Медальон матери

Июль, желая наверстать упущенное июнем, каждый день выдавал двойную дозу тепла и солнца. Изредка палящие лучи сменялись сильными и короткими ливнями, не приносившими облегчения. Вентилятор не выдержал нагрузки, выразил протест сизым дымом и запахом горелого пластика, а затем ушел в отставку. Я сидела в гостиной в шортах и майке, пот стекал по лицу. Мысли об установке кондиционера приходили и уходили, неохота было даже думать, не то что двигаться.
Ленивое ничегонеделание прервал телефонный звонок.
— Зайди ко мне, — не представившись и даже не дав поздороваться, приказал собеседник и отключился.
— И тебе доброго утра, — пожелала я коротким гудкам, положила телефон на стол и пошла в душ.
Семеныч не тот человек, которого можно игнорировать, если, конечно, собираешься и дальше жить в нашем Юково. Но с другой стороны, это «зайди» уже успело приесться, да и «быстро» он в этот раз не добавлял, а значит, бежать сломя голову необязательно, я ж не секретарша, в конце концов.
Дом старосты был двухэтажным и стоял в центре села. Одна из немногих построек действительно нравившаяся мне и которую я купила бы, не задумываясь, будь она свободной. Аккуратный, построенный на европейский манер домик из натурального камня, летом закрытый по самую крышу полосками вьюна, в простонародье именуемым бешеным огурцом, а зимой заваленный снегом и подчас выглядывающий из темной вьюги лишь теплым светом маленького окошка на фасаде. Узкий балкон-терраса по второму этажу, белые деревянные ставни и кресло качалка с пледом у крыльца. Сельская пастораль, да и только, напоминает уютный такой старый фильм.
Старик сидел за столом в кабинете в задней части дома, куда я попала, минуя прихожую и широкий коридор с парой дверей в разные стороны. На этот раз рабочее место было пустым, если не считать выключенного монитора и толстенького фолианта малого формата. Темные хрупкие страницы, текст на незнакомом языке. Напоминает молитвенник, что был так популярен у монахов Средних веков, или, по крайней мере, с такими их любили изображать художники, как современные, так и не очень.
— Есть работа, — сразу перешел к делу ведьмак.
— Сколько платите? — изобразила заинтересованность я.
— Не обижу.
— Не-е. Мало.
— Прекрати. — Он захлопнул книгу.
Такие или подобные сцены разыгрывались у нас с ним чуть ли не каждый день. С неделю назад Пашку вызвали «на ковер» в Серую цитадель, надо полагать, вину заглаживать, ну, и на празднике погулять или поработать, тут уж как карты лягут. Семеныч как лицо ответственное и осведомленное, какую именно работу выполняла явидь, на время ее отсутствия взял эту нелегкую обязанность на себя. В отличие от Пашки, исполняющей в основном роль пассивного наблюдателя, староста предпочитал подходить к делу активно и с выдумкой. Рассуждал он так: если человек занят делом, то для дурных мыслей, а также их реализации времени не останется. Опять же знаешь, где «это беспокойство» в данный момент находится. Логично, если сам же и послал.
В первый день я каталась по городу в поисках саженцев яблони какого-то редкого сорта и до зарезу необходимых ведьмаку в работе. Потом за бумагой. Писчей, не туалетной, хотя я и ее прихватила, во избежание. Вчера два часа потеряла на ожидание на стежке. Надо было встретить и привезти к старику какого-то уважаемого профессора-филолога для важного научного диспута, а потом проводить обратно. Позавчера два раза гоняла в прачечную, чтобы сдать и забрать вещи. Потом Семенычу понадобились синие свечи…
В общем, если раньше я относилась к общественно полезным работам с должным вниманием, то к концу недели их статус очень упал в моих глазах, а также упали их полезность, необходимость и неотложность. Оттого я и позволяла себе легкое ерничанье. Мы пришли к некоему компромиссу Я выполняю задания, даже самые дурацкие, а он не обращает внимания на глупые шутки и прочие упражнения в остроумии. Ну, при условии, что меру я все-таки знаю.
— Утром вышел на связь посредник, — старик побарабанил пальцами по столу, — у него увели товар.
Я вежливо молчала. История с гостем-профессором тоже начиналась, как увлекательный детектив. Сейчас же вполне может оказаться, что надо в магазин за продуктами съездить.
— Сергея по голове тюкнули. Товар забрали, не заплатив. Посредник в больнице.
— Пошлите Тёма. Злодеи будут тут через полчаса, раскаивающиеся и готовые возместить ущерб в десятикратном размере.
— Охотник сейчас в Серой цитадели. — Семеныч поморщился.
Ничего удивительного, ночь на Ивана Купала празднуют и люди, и нечисть. Особенно нечисть. Если славяне жгли костры, собирали травы и выслеживали ведьм, то ведьмы охотно давали себя выследить наедине где-нибудь в укромном местечке, а уж о пропавших искателях цветущих папоротников и загулявших искателях приключений, которых хватились лишь на следующий день, я вообще молчу. Праздник должен быть всеобщим, в самом полном смысле этого слова. Семенычу, наверное, тоже хотелось гульнуть в Серой цитадели, но монаршего приглашения удостоились не все, меня, к примеру, минула чаша сия, не представляете, как я расстроилась, аж до слез. От облегчения.
Я вздохнула и стала слушать дальше.
— Товар — материнские амулеты. Три штуки. Два уже настроенных. Один нет.
В том, что ведьмак зарабатывал на продаже колдовских штучек, не было ничего особенного, этим занимались многие. Это не возбранялось. В отличие от тех же многих, наш староста предпочитал не иметь дел с людьми напрямую, а нанимал посредника, который работал, пока мог, хотел и был жив, потом искал следующего. Посредник брал заказ, ведьмак изготавливал товар, посредник сбывал его и получал процент. И вот теперь проверенная схема дала сбой, кто-то ушлый обманул нашего старика и едва не прибил посредника. Я уже не завидовала этому «кому-то».
Больше вопросов вызывал сам товар. Материнский амулет настраивался на пару: родитель — ребенок. У нас тут рождаются разные дети, от разных союзов или случайных встреч. Пары бывают не очень гармоничные, принадлежащие не только к разным весовым категориям, но и к разным видам. В плане силы и способностей встречаются такие перекосы, что один может, играючи, убить другого и даже заметить не сразу. Иногда и люди умудряются в такие браки вляпаться. Все бы ничего, но дети, как правило, наследуют за одним из родителей либо силу, либо слабость. Амулеты нужны для защиты таких разных близких людей друг от друга, чтобы даже неразумные младенцы с когтями в полсантиметра не могли причинить слабому родителю вред. Или, наоборот, мать с инстинктами охотницы видела в отпрыске не добычу, а родную кровь. Настраивались амулеты просто: капля крови родителя, капля крови ребенка, крэкс, фекс, пекс. Амулет выстраивает тонкую родственную нить связи от одного к другому. Связанные подобным образом знают о кровном родстве на подсознательном уровне и не испытывают желания съесть более слабого.
То, что такой товар пользуется спросом за пределами нашей тили-мили-тряндии, было для меня сюрпризом. Я машинально потерла сережки. А ведь я действительно считала свой случай уникальным и единственным. Что ж, добро пожаловать в наш сумасшедший дом, неизвестный заказчик. Жаль, что ты начинаешь знакомство с миром нечисти с кражи. Вообще-то все должно быть наоборот, так как воровство — это прерогатива местных.
— Вы что, свою работу отследить не можете? — удивилась я.
— Поучи, — старик поджал губы, а ведь он на самом деле раздражен то ли мной, то ли ситуацией в целом, — в этом-то и проблема. Они на освященной земле.
Я задумалась, стараясь сдержать улыбку, потому что происходящее начинало нравиться хотя бы потому, что на этот раз в качестве исключения мне придется сделать что-то стоящее, так как послать туда он никого, кроме меня, не может.
— Что конкретно от меня требуется? — спросила я, все еще ожидая подвоха и ответа в стиле «привези горсть земли с кладбища, а там уж я сам злодеев по ветру развею».
— Забрать амулеты.
— И все? Не искать злодея? Не вести разъяснительные беседы на тему порочности воровства? Не требовать возмещения ущерба и молока за вредность?
— Перестань, — Семеныч хлопнул рукой по столу. — Того, кто Серегу приласкал, я сам найду. Посредник под охранным заклинанием ходил, так что любитель краденых амулетов теперь меченый. Но это не к спеху, Тём вернется и научит манерам. Твое дело маленькое — найди и привези товар. Я могу указать примерное место, где амулеты сейчас. Примерное, понимаешь? Спрятал ли он их? Перепродал? Сам носит? На жену надел? Неизвестно. Найди и верни. По возможности. Хорошо?
— Хорошо, — я вздохнула и встала, — одну отпустите? — В такое почему-то не верилось, ведь могут и меня по башке приласкать.
— Угу, — старик фыркнул, — это тебе не за туалетной бумагой, — так и знала, что припомнит, — гонять. Веник уже в городе. Встретитесь на месте. Он, если что, и на святую землю сунется, правда, ненадолго, да и соображать будет неважно, но какая-никакая страховка.
— Зря вы так. Знали бы, с каким боем мне достались эти рулоны. — Я все-таки улыбнулась. — Изображение амулетов есть?
Вот так и получилось, что вместо конторы по установке кондиционеров я поехала к Толгскому монастырю.
В Ярославле много церквей, но в мое время, как бы цинично это ни прозвучало, вера была не в моде, пусть епархии и монастыри потихоньку без лишней шумихи возрождались. Гонениям церковь уже не подвергали, но идеалы еще были другими. Бум «веры», если можно сказать, еще не наступил. Родители не приучали нас к воскресным службам, постам и православным праздникам. Нам повязывали красные галстуки, прикалывали значки, учили отдавать честь и, объединяя в отряды, выводили на демонстрации и субботники. Те из нас, кто крестился, делали это сознательно и во взрослом возрасте. Нас мало интересовала религия. Представить, что нас, как школьников сегодняшнего дня, повезут на экскурсию в православный монастырь, церковь, синагогу или мусульманскую мечеть, было немыслимо.
А теперь я и вовсе играю за другую сторону. Вроде бы.
Но у меня есть глаза, и я видела облезлые купола и разрушенные колокольни, заколоченные досками часовни. В моем городе их было много, мы привыкли к ним, как к фону нашей жизни, и никогда не думали, что однажды эти динозавры и пережитки, как тогда казалось, дремучего прошлого вольются в современную жизнь и останутся уже надолго. И в противовес всем этим храмам и монастырям окрестности Ярославля исчертит стежками, словно ребенок взял в руки карандаш, начеркал хаотично переплетающиеся линии поверх цветной карты. Не все стежки стали легальными, даже не все были заселены, но они были. Иногда я задумывалась, а нет ли прямой связи между этими оплотами веры и тайными ходами неверия? Если так думать, то по соседству, например, с Ватиканом, должен быть прямой спуск в ад.
Про Толгский монастырь я знала немного, но все же больше того, что можно почерпнуть из пары уроков краеведения и случайно выскочивших на портале новостей. Монастырь вырос буквально за год, по времени стежки, на левом берегу реки Волги на шесть километров выше по течению от центра города. Раньше, задолго до моего рождения, там была детская исправительная колония. Рядом — жилой рабочий поселок Толга, названный по реке Толгоболь, впадающей в этом месте в Волгу. Это я как раз узнала из выскакивающих так некстати объявлений о продаже домов на нашем портале.
На машине от нашего Юкова до Толги — километров пятьдесят, сперва по трассе М8, с нее налево на Юго-Западную окружную дорогу, которая фактически уже стала частью Ярославля, снова на М8, по Новому мосту, на тот, левый, берег реки Волги. Дальше я пару раз путалась в съездах. Сейчас, к примеру, нужен правый, хотя дальше дорога к монастырю забирает налево.
Можно сократить путь километров на восемь, если проехать через центр города, а не огибать его по окружной, и пересечь Волгу по Старому мосту. Но я всегда предпочитала не соваться на узкие и забитые машинами дороги, да и на бензине не экономила.
Если же в вас горел огонь веры, но не было автомобиля, вариантов было несколько. Самый простой — это сесть в порту на речной трамвай, и не спеша доехать прямо до места. Или общественным транспортом, четвертым троллейбусом, если мне не изменяет память, доехать в Брагино, выйти в Иванькове, это несколько кварталов между Тутаевским шоссе и правым берегом реки. Там от одноименной пристани каждый день ходит переправа, прямиком к монастырю.
Жаль, зимой река замерзает, а проверять коварство льда хватит смелости не каждому. В холодное время года надо сесть на двадцать первый автобус, отправляющийся с Красной площади, в каждом уважающем себя провинциальном городе есть Красная площадь, доехать до Песочного, там вас ждет двухкилометровая пешая прогулка до обители.
Полагаю, я знаю несколько больше, чем случайный человек, не интересующийся православными святынями, и тем не менее это так. Причина проста: в Иванькове есть стежка и переход в нашу тили-мили-тряндию на правом берегу — почти напротив стен монастыря на левом. Стежка относится к заброшенным. Раньше там было село, но то ли близость разрастающегося города, то ли еще какие причины заставили чертей, ведьмаков и вурдалаков покинуть поселок, так и не ставший легальным. По слухам, именно оттуда перебрался в наше Юково Константин. Покинутая жителями стежка — на одной стороне реки, и православный монастырь — на другой, кто-нибудь скажет, что это символично. Возможно.
Я не была на всех окрестных переходах, но о расположении и о путях, ведущих туда и обратно, знала. Есть вещи, знать которые необходимо.
Машину я оставила на обочине метров за двести до монастыря. Стоянка была забита, у стен разворачивались белобокие автобусы, предварительно выпустив из своего нутра людское море. Крестящиеся женщины в платках и длинных юбках — я посмотрела на свои белые бриджи и вздохнула, и, главное, с собой ничего такого, что могло бы сойти за головной убор, мужчины в светлых рубахах и с фотоаппаратами, дети с усталыми лицами: кого-то уже разморило от жары, и он уснул на руках у родителей, а кто-то капризничал и оглашал округу истошным ревом. Солнце, пот, крики, гомон толпы и рёв моторов. Не такого я ожидала от монастыря и даже придумывала предлог повесомее, чтобы проникнуть на территорию. Но темно-зеленые ворота были распахнуты настежь, беспрестанно впуская и выпуская группы людей.
— Рождество крестителя Иоанна.
Я обернулась, меня нагонял Веник.
— Что?
— Праздник у них сегодня, — пояснил сосед, замедляя шаг, — торжественное богослужение, плюс экскурсионные группы. А деревенские, — мужчина махнул рукой, — торговлю устроили.
Вдоль дороги на импровизированных прилавках в основной массе на старых ящиках люди торговали всякой всячиной: молоко и творог, мед и овощи, мясо и рыба, даже холодильник с мороженым и напитками стоял, правда, ближе к монастырским стенам, туда и была самая большая очередь, святыни святынями, а пить хотелось всем.
— Старик сказал, где его амулеты? — Веник остановился.
— Примерно где-то здесь. — Я развела руками.
— Жаль. — Судя по голосу падальщика, ему было плевать и удовольствия от поручения он не испытывал, скорее, отбывал повинность. Интересно, за что? — Что ищем?
Я достала из сумки цветные фотографии. Семеныч оказался не только не чужд техническому прогрессу, но на редкость предусмотрительным. Три крупных снимка. Темный бархат фона. Три предмета: кулон, гребень и кольцо. Три артефакта.
«Медальон матери» — это обобщающее название, раскрывающее назначение предмета, а не его форму. Им может быть предмет, по сути своей медальоном не являющийся, — любая вещь, годная к постоянной носке на теле и длительному контакту с кожей, будь то украшение, заколка, очки, сгодились бы и часы, если бы между магией и механизмом не было своих особых отношений, а вот сломанные годятся, наверное.
Капля кулона с голубым камнем в центре и изящными завитушками, выполненными из красноватого золота низкой пробы, даже на фото выглядела древней. Матовый костяной гребень с симметричными желобами узора по краю и россыпью прозрачных мелких камушков был поновее, это тысячелетие, по крайней мере. Золотое массивное кольцо с дымчато-коричневым камнем напоминало гербовый перстень какого-нибудь рыцаря, до того было толстым, массивным и грубоватым.
От каждой вещи веяло стариной. Камни — обычные самоцветы, не стекляшки, но и не драгоценные. Думаю, каждую из этих вещей можно сбыть коллекционеру за неплохие деньги. Колдовская же составляющая превращала коллекционные вещи в артефакты, разом поднимая их стоимость раза в три.
— Кулон и гребень здесь, — я протянула соседу фотографии, — кольцо пока не настроено и не активировано.
— Ты там, — он кивнул на ворота, — я здесь. Встречаемся через час. Если что… — Веник достал сотовый, нажал пару кнопок.
Из сумки тут же полилась Ti Amo итальянских Ricchi Е Poveri. Музыкального романа с современными исполнителями у меня пока не случилось, я предпочитала песни моей прежней жизни. Я сбросила вызов, тут же сохранив в памяти, спрашивать, откуда у гробокопателя номер, который я ему никогда не давала, пустая трата времени.
— Через час, — повторил сосед, и сутулая фигура смешалась с ближайшей многоголосой группой. Сотрудничество обещало быть недолгим. Я поправила ремешок сумки и пошла к зеленым створкам.
Помимо праздношатающихся отдельных личностей и групп личностей, по территории монастыря водили экскурсии. Я минут пятнадцать шла за одной из них, слушая звонкий голос монахини, рассказывающей об истории обители, строительстве и восстановлении того или иного здания. Народу тут бродило немало. От церкви к пруду, от пруда к стенам, от стен к клумбам, от клумб к решетке, за которой скрывалась спрятанная от простых смертных кедровая роща, от нее обратно к церкви. Если бы не поиски, не медальоны, не Семеныч, не Веник, мне бы здесь понравилось. Просторно и легко дышится, чистота, все газоны в цветах. Их очень много, их пряный аромат разливался по жаркому дню, придавая воздуху сладость, ни одни духи не сравнятся. Пруд — оазис прохлады, небольшой, искусственный, природа никогда не создает столь прямых линий, но один взгляд на гладь воды — и становится легче, пусть это чувство и иллюзорно, но оно есть. Хорошая праздничная атмосфера, много улыбок и добрых пожеланий. Жаль, что мне, вместо того чтобы присоединиться, пришлось заниматься поисками.
Сперва я задалась вопросом, а не мог ли воришка спрятать товар на освященной земле, закопать вон под тем розовым кустом — и пусть ведьмак локти кусает? Вполне. В этом случае наши поиски ни к чему не приведут и можно сразу разворачиваться и ехать домой. Укромных мест тут без счета, и я сомневаюсь, что получу разрешение перекопать клумбы, обыскать кельи и часовни. Бесперспективный вариант. Так что исходим из того, что покупатель носит артефакт.
Вместо красот архитектуры я рассматривала шеи и прически всех встречных женщин. Надо сказать, что вырезами сверкали не многие, у половины блузки были застегнуты наглухо. С прическами дело обстояло еще хуже. Почти все прикрыли волосы платками, и лишь несколько смелых, подобно мне, девушек, выделялись конскими хвостами, иногда ловя на себе осуждающие взгляды представителей старшего поколения.
Я обошла территорию дважды. Ничего. Люди приходили и уходили, я плохо понимала, рассматриваю я одних и тех же или каждый раз новых. Идея, поначалу казавшаяся простой и действенной, обернулась пшиком. Судя по молчанию телефона, у Веника дела обстояли не лучше.
Что мы не учли? Пусть медальон нужен самому заказчику, а не на перепродажу, значит, тот его носит. Так? Так. Медальон тут, значит, и заказчик тут. Заказчики. Два медальона настроены. Настроены на разные пары, разные родители, разные дети, это Семеныч гарантирует. То есть..
Я рассмеялась, напугав двух пожилых женщин, обходящих меня, неожиданно застывшую на середине дорожки. Они шарахнулись в разные стороны и перекрестились. Я уже почти бежала к выходу. У нас есть еще одна примета, по которой мы найдем носителя артефакта. Если медальон не спрятан в укромной норке, а выполняет свою функцию, значит, здесь те, для кого он предназначен, для кого его настраивали. Мать и ребенок. Очень маленький ребенок. Артефакт заказали сразу после его рождения, когда заметили отличия и сделали правильные выводы. И таких пар здесь как минимум две.
Я вышла из ворот. На территории монастыря не было ни одной женщины с младенцем на руках или в коляске. Немногие маленькие посетители уже ходили, а чаще бегали, заставляя родственников нервничать. Но и это было не важно. Ребенку, в котором течет хоть часть нечистой крови, нет хода на освященные земли. Они были снаружи, где мне на глаза точно попадались яркие пятна колясок. И их было больше, чем две.
Народ, разморенный жарой, стал перебираться ближе к реке и к деревьям в тень. Предусмотрительные захватили с собой одеяла, фрукты, соки. Церковный праздник больше напоминал пикник на природе, что неожиданно понравилось еще больше. Никакого пафоса, никаких перегибов, песнопений и тому подобного.
Веника нигде не было видно, и я пошла вдоль берега. Даже если ничего не найдем, о такой прогулке жалеть не буду.
Пока я осматривала внутренние территории монастыря, народу прибавилось. Не скажу, что это напоминало день города, нет, столпотворения не было. Больше походило на выходные в парке развлечений на острове Даманский. Люди сидели, стояли, лежали, ходили, кто-то втихаря пил, кто-то в открытую чокался пластиковыми стаканчиками, но таких было немного.
Первое, что я вынесла из общения с новоиспеченными мамами, — они воспринимают в штыки любого постороннего человека, пытающегося заглянуть в коляску. И второе: от их враждебности не остается и следа, если восхититься ребенком и заметить его сходство с мамой, бабушкой, тетей, крестной, с тем, кому хочешь польстить.
Я нашла ее минут через сорок, с третьего раза, не зря же это число считается магическим. До этого стоило преодолеть напряжение первых минут общения и убедить бдительных родственников, что не будешь приближаться к их сокровищу, и знакомство шло как по маслу. Особенно когда они узнавали, что бедная девушка мечтает о ребенке, для того и приехала сюда, дабы к святой иконе приложиться. Я понятия не имела, есть у них такая икона или нет, но меня никто не поправлял и во лжи не уличал, значит, либо сами не в курсе, либо действительно есть. Так что я давила на жалость и вызывала сочувствие, от таких ждать подвоха не принято. Способ срабатывал безотказно. Целых два раза. А вот с третьей не повезло. Ей.
Под деревом был расстелен очередной плед в крупную клетку, на котором наполовину опустошенная валялась хозяйственная сумка. Рядом девушка на десяток лет моложе меня с каким-то покорным отчаянием трясла коляску, из которой далеко разносился скорбный плач.
— Простите, — виновато сказала девушка, когда я приблизилась. — Знаю, он у меня громкий, но мы специально отошли подальше, чтобы не мешать.
— Может, вам помочь?
— Я… — Молодая мама растерянно осмотрелась, но никого, кроме меня, не увидела, в ее глазах разгорались первые огоньки беспокойства. — Нет, спасибо, все в порядке.
Платка на голове не было, как и гребня, темно-каштановые волосы были собраны обычной резинкой в небрежный, чуть растрепанный хвост. Ворот блузки застегнут по горло.
— Простите, — я изобразила смущение, — мне немного завидно. Очень уж хочется так же качать коляску.
Она рассмеялась и чуть-чуть расслабилась, амплитуда рывков снизилась, плач поменял тональность.
— Поверьте, все не так радужно, как обещают картинки из рекламы детского питания и энциклопедии материнства. Жизнь, знаете, преподносит сюрпризы.
— Надеюсь на это, — я указала на разбросанные по покрывалу вещи, — зубки сильно чешутся?
Глупый вопрос. А с другой стороны обычный. У детей зубы могут начать прорезаться месяцев с четырех или позднее. Повторяю: «начать». У моей Алисы к четырем с половиной был уже полный комплект. Кормление превратилось в пытку. Благодаря медальону мы чувствовали друг друга, и она ни в коем случае не хотела причинять мне боль, но иногда это выходило случайно. Клыки слишком острые для тонкой кожи груди, которую рвет любое неосторожное касание. Молоко с привкусом крови не смущало мою дочь совершенно, а лишь увеличивало аппетит. Проблема решалась введением в обиход бутылочек и целой коробкой желтых резиновых сосок, которые рвались после каждого кормления, но уж лучше они, чем я.
Этого ребенка я не видела, так как на коляску была накинута противомоскитная сетка. С одинаковым успехом ему могло быть как месяц, так и полгода. И это бы ни о чем не говорило. Пусть среди вещей, вывалившихся из сумки: бутылочек, подгузников без упаковки, салфеток — и валялось пластиковое кольцо прорезывателя для зубов, но что с того? Будь я обычной матерью обычного ребенка, отреагировала бы тоже обычно. Ребенок слишком мал для игрушки? У нас полно друзей, не разбирающихся в таких тонкостях, но жаждущих сделать подарок.
Но она не была матерью обычного ребенка. Она была очень напуганной молодой женщиной, которая вдруг обнаружила, что мир не такой, каким он казался ей раньше. Я видела страх в ее глазах и узнала его, тринадцать лет назад я каждый день видела его в зеркале. Мне не у кого было спросить совета, не с кем поделиться. Вопросы как катализатор: пока не прозвучали вслух, можно делать вид, что все в порядке. Так легко убедить себя, что ногу во время родов распорола я сама, обезумев от боли. Правда, порезы появились на внутренней стороне бедра, где моих рук и близко не было, но и на это можно малодушно закрыть глаза — чего только не случается. Помню испуганное лицо акушерки и яростный шепот неонатолога, убеждающий в чем-то медсестер. За два часа в родовом зале много чего услышишь или придумаешь, особенно если ребенка даже не показали. Как говорится, у роженицы на фоне гормонального скачка разыгралась фантазия и сдали нервы. Кирилл решил все проблемы в течение часа. Больше никто не видел странностей и не помнил ран на бедре, не замечал маленьких заостренных коготков на крошечных пальчиках новорожденной, которые я состригла при первой возможности, никого не удивляли беленькие, очень мягкие на ощупь кисточки на кончиках ушей. Они перестали видеть то, что не вписывалось в привычную картину мира. Я была частью этой всеобщей слепоты. Вернее, я видела, но предпочитала молчать. Пока не произнесешь вслух — этого как бы не существует.
Сейчас я нарушила табу. Сказала то, чего эта девушка молча боялась. Любая мать рассмеялась бы, ее мир строен и четок. Любая, но не та, чей ребенок наполовину не человек. Зубки для нечисти — это важно.
— Вы… вы кто?
Она совершила еще одну ошибку. Инстинкты трудно контролировать: когда Семеныч заговорил о материнских медальонах, я машинально потрогала сережки, которые получила в подарок от мужа на рождение дочери и с тех пор не снимала ни на мгновение. Она сразу же подняла ладонь к горлу и закрыла артефакт. Тонкая ткань блузки натянулась, стала видна часть цепочки и очертания капли кулона. Слова — это катализатор, помните об этом. В такие моменты очень важно правильно отреагировать. Как скажешь, так и будет. Таким неподготовленным врушкам, как она, для этого требуется время, и тогда на смену растерянности придут возмущение, отрицание и гнев. Никто не ожидает от окружающих тех знаний, в которые мы боимся поверить сами.
— А вы? — Я подошла ближе. — Вы слишком нервничаете без видимой причины, и он чувствует это, через медальон матери. Поэтому вы и не можете его успокоить. Успокойтесь сами — и половина проблемы исчезнет.
Несколько секунд она смотрела на меня широко открытыми глазами, а потом закрыла их. Обычная немного растерянная молодая девушка, едва вышедшая из подросткового возраста. По щекам потекли слезы, рука упала, отпустив коляску, и она осела на плед, вжав голову в колени.
— Кто вы? — глухо спросила она, когда я присела рядом. — Что вам надо?
Дрожь и страх в голосе, ребенок в коляске снова закричал.
— Возьмите его на руки, — посоветовала я, — поверьте, при всех советах педиатров не приучать к рукам именно для этого ребенка так будет лучше.
Она колебалась лишь мгновение, а потом с видимым облегчением сделала то, чего ей давно хотелось, но было запрещено авторитетным мнением врача, матери, подруги-советчицы. Ребенок, очутившись в крепких родных объятиях, услышавший стук сердца матери, тут же затих. Такие дети отличаются от обычных, они по-другому видят мир, и если мать действительно устанет, он будет знать об этом, он чувствует вместе с ней, на интуитивном уровне, на уровне ощущений он будет знать о ней все и спокойно полежит в кроватке. Хорошо одному — хорошо и второму, волнуется мать — не спит и ребенок, вот оно фактическое проявление магии артефакта.
Мальчик был загляденье, с ясными голубыми глазами, пушистыми ушками, ресницами и бровями. Острые клычки то и дело прикусывали нижнюю губу. Длинные пальчики сжимались в кулачки, когтей я не заметила, но это ни о чем не говорит, у новорожденных они мягкие и спокойно состригаются. Ребенок посопел и закрыл глаза. Я и забыла, как быстро они в этом возрасте засыпают, особенно после того, как накричатся вдоволь.
— Как его зовут?
— Игорь. Я Мила.
— Очень приятно. Я Ольга. Хотя это не важно. Меня послали забрать медальон.
Непонимающий взгляд через долю секунды сменился на враждебный. Она встала.
— Сожалею, — я поднялась следом.
— Вы вообще кто? — Ее глаза сверкнули, и ребенок на руках заворчал, чувствуя разгорающуюся злость матери. — Убирайтесь отсюда. Я вас знать не знаю. Нет у меня никакого медальона. А попытаетесь отнять, я так закричу, сюда полмонастыря сбежится, скажу, что вы ребенка пытались украсть.
Логика, конечно, железная. Особенно в том месте, где я пытаюсь забрать медальон, которого нет. Вправду говорят, гнев — плохой советчик. Девушка мне понравилась, и делать то, что я должна, было неприятно. Она положила мальчика в коляску и стала судорожно собирать вещи.
— Если ведьмак хочет вернуть вещь, он ее вернет. — Я говорила в спину, Мила запихивала подгузники в сумку, но они упорно не хотели влезать, отчего она нервничала еще больше. — А знаете, кого он пришлет, если я вернусь ни с чем? Нет? Поверьте, лучше и не знать. Я возьму артефакт и уйду, а вот насчет кого-то другого — не уверена.
— Нет… Вы не можете… Он нужен мне…
— Увы. Мне тоже.
Плечи девушки задрожали, она стала тихо всхлипывать. Ожидаемо, но от этого не менее жалко. После того как жалость не даст результатов, она швырнет мне кулон в лицо. Я бы швырнула.
— Мила, у тебя салфетки еще остались? А то я свои… Милка?
Мы слишком увлеклись беседой и не заметили, как к нам подошла еще одна молодая женщина. Мила-то понятно, ей не до того, а вот меня за такое надо в угол поставить. Ага, на горох. Мимо нас постоянно кто-то проходил, люди не стояли на месте, какое им дело до двух женщин, пусть и разговаривающих на повышенных тонах. И вот результат.
— Милка, ты чего ревешь? — подошедшая выглядела постарше моей новой знакомой и, по всему видно, посмелее и позадиристее. — А вам чего надо? Идите, куда шли, нечего глазеть.
Она безошибочно определила причину слез подруги и постаралась отгородиться от меня. Да уж от меня все Юково хотелось бы отгородиться, но для этого нужны более радикальные способы, нежели простые слова, — намеки я успешно игнорирую.
— Катя, она хочет забрать мой медальон! — с надрывом ответила девушка и спрятала лицо в ладонях.
— Что значит забрать? — Женщина попятилась.
А логичнее было бы заступиться за подругу. Мила говорит о магическом артефакте, а та не требует объяснений, не удивляется, не задает лишних вопросов, а отходит назад. И опять рефлексы, которые трудно подавить, рука женщины потянулась к платку. Ей требовалось до чего-то дотронуться и удостовериться, что это на месте. Вот и гребень.
Она видела, куда я смотрю, и была куда сообразительнее Милы, и решительнее. Поэтому и не стала больше ничего выяснять, а развернулась и побежала. И, честно говоря, от меня бы она ушла. Если бы не падальщик. Не знаю, выследил ли он ее сам или шел по моим следам, так как отпущенный час давно истек, но он возник на ее пути тем непостижимым образом, который так пугает обычных людей. То есть настолько стремительно, будто появился прямо из воздуха. У девушки не было ни единого шанса, она врезалась в него со всего маха и со стоном отшатнулась, зажимая руками нос. На светлой футболке Веника осталось красное пятно. Сосед раздул ноздри, потер ткань и, к моему ужасу, сунул палец в рот. Мила смотрела на Веника широко распахнутыми глазами, от щек отлила кровь, а губы кривились в испуганно-брезгливой гримасе. Гробокопатель дернул Катерину на себя за шиворот, как нашкодившего котенка, сорвал с головы платок, испуганный крик завершился громко клацнувшими зубами. Гребень был воткнут над ухом. Веник вытащил артефакт и протянул мне.
Его внимание снова привлекла кровь, все еще капающая из разбитого носа молодой женщины. Плохо. Здесь он на нее не набросится, но может выследить, тем более он уже знает ее вкус. Мои соседи едят людей, осознание этого факта далось мне нелегко. Я здороваюсь с чудовищами каждый день, знаю, кто они и что они такое. Я не могу это изменить, не могу спасти всех. Иногда я прячу голову под подушку, убеждая себя, что ничего не видела и не слышала, но иногда я все-таки пытаюсь. Не знаю, смогла бы я смотреться в зеркало, если бы не было этого «иногда». У этой девушки был ребенок, не важно, где и с кем он сейчас, достаточно самого факта, и у этого ребенка должна быть мать, которой хватило смелости забрать из роддома настолько непохожего на остальных малыша, хватило ума найти ведьмака и попытаться наладить свою жизнь.
Следовало увести падальщика отсюда как можно быстрее, а ей посоветовать оставаться на освященной земле как можно дольше, при условии, что есть с кем оставить малыша, даже если это означает разлуку для них на некоторое время, а там глядишь, Веник забудет ее вкус.
— Медальон, — напомнила я Миле и протянула руку.
Не отрывая взгляда от гробокопателя, девушка расстегнула цепочку и сняла кулон, и лишь в последний момент ее рука дрогнула, но я уже выхватила артефакт.
— Пошли, — я тронула Веника за плечо, заставляя отвернуться от женщины. — Семеныч ждет.
— Да подавитесь. — Катерина, прижимавшая салфетку к носу, выпрямилась. — Так я и знала, что ничего хогошего не выйдет. Сколько вам, угодам, ни плати, все гавно мало будет, да?
Она кричала, привлекая к нам все больше внимания, и несколько человек уже обеспокоено оглянулись.
— Стоп, — скомандовала я.
Веник по инерции прошел еще пару шагов, а потом обернулся.
— Что еще?
Я уже забыла о том, что минуту назад хотела увести его подальше от девушек.
— Что значит «сколько ни плати»? Вы их украли, — я смотрела на женщин, чувствуя, как смутная пока еще тревога разливается внутри.
— Не… нет, — Мила икнула и замотала головой.
— Спятили, что ли? — тут же подхватила Катя. — Мы знали, с кем имели дело. Мы не самоубийцы. Нам медальоны нужны больше, чем вам.
— Де… де… деньги. — Мила на секунду зажала рот руками, а потом заговорила уже нормально. — Деньги заранее заказывали, потому как ваш ведьмак требовал наличные.
— Ага, двести тысяч с каждой. — Катя опустила салфетку, кровь вроде остановилась. — Я таких денег никогда раньше в руках не держала.
— Врут? — спросила я у Веника.
— Нет. — Он сплюнул.
Я вздохнула и протянула девушкам артефакты обратно. Правда, те растерялись и взять их не успели, потому как Веник грубо дернул меня назад.
— Нам приказали вернуть медальоны, и мы их вернем. Уяснила? — наклонился ко мне падальщик.
Я почувствовала, как от него несет кровью, от зачарованного взгляда, с которым он ее пробовал, не осталось и следа, глаза горели красноватым мерцанием в глубине зрачка, вгоняющим меня в ступор. Так хищник гипнотизирует свои жертвы.
— Они не врут. — Я тряхнула головой.
— Полагаешь, врет ведьмак? С этим мы к нему вернемся? — Он хохотнул диким лающим смехом.
— Есть еще посредник.
— Брось, Серега — тертый калач, с Семенычем лет десять работает. И вдруг так подставляется? Это надо совсем ума лишиться, а старик дураков не жалует.
Я сердито отвернулась, но возвращать наблюдавшим за нами девушкам артефакты уже не спешила, первый порыв прошел.
— Вы передавали деньги посреднику? — спросила я.
— Да, — хором ответили они.
— Ага, — вставил Веник, — а сами поближе к освященной земле двинули. На всякий случай, да?
Мужчина не скрывал иронии, и доля правды в его словах была. Зачем прятаться, если сделка заключена честно? Пусть детей там не укроешь, так ведь претензии не к ним, а к мамочкам, которые могут в любой момент нырнуть в храм. Пусть это всего лишь отсрочка, за стариком не заржавеет нанять обычных отморозков, а там что святое место, что нет — все едино.
— Но она сама нам сказала, для нашей же безопасности, — жалобно сказало Мила.
— От вас, уродов, можно всего ожидать, — выплюнула Катя.
Хорошо, что артефакты у меня и связь с детьми прервана, а то малыши бы уже изошлись на крики, а так ничего, Игорь вон спокойно спит в коляске.
— Кто сказал? — спросила я у Милы, не обращая внимания на оскорбления, девушка расстроена, ее можно понять.
— Посредник.
Наверное, в этот момент, меня впервые осознанно посетило плохое предчувствие. Так просто это не могло кончиться. Но в тот момент я от него отмахнулась. Я не вещунья и не карка, чтобы пророчествовать.
— Посредник? Серега выдал товар и отправил сюда? — засомневался Веник.
— Нет. Да, — запуталась Мила.
Катя взяла ее за руку и пояснила:
— Да. Пожить здесь нам рекомендовал посредник. И нет. Ее зовут не Серега, а Вера.
Приехали. Я даже глаза закрыла, чтобы их не видеть.
Можем ли мы с Веником плюнуть на все эти странности, забрать амулеты, уйти и забыть об отчаянии в глазах молодых мам? Легко. Останавливают два момента.
Первый: условия сделки с нечистью выполняются последней всегда. Да, их извращают, если могут двояко или превратно истолковать, обязательно истолкуют, но выполнят, иначе нечисть не имеет права требовать с человека плату, в чем бы она ни заключалась. Будь это иначе, кто бы вообще заключал с нашими договоры? Только дебилы, а это невкусная пища, да и вестник таких на темную сторону старается не перетягивать. Наш ведьмак всегда отвечает за свой товар, и теперь эта сделка под угрозой. Повредит ли его репутации этот случай? Не слишком, но неприятный осадок останется. Если, после того как мы отчитаемся, Семенычу стукнет в голову, что можно было все исправить и спасти сделку, а мы не попытались. Боюсь, он будет недоволен. Веник прав: старик дураков не жалует. С другой стороны, а не наплевать ли мне на репутацию нечисти? С высокой колокольни. Если кто-то откажется от сотрудничества с нашими, я буду рада.
Но есть и второй момент, и он уже не такой двоякий, как первый. Есть еще эти девчонки. И их дети. Без медальонов матери они обречены. В лучшем случае их придется разлучить, детей нельзя помещать в обычный приют, только в нашу тили-мили-тряндию, в семью, в качестве воспитанников или ложных детей, и это в любом случае лучше, чем убить неосторожным движением свою мать и даже не помнить об этом.
Я никогда не снимала сережки, свои двойные колечки из белого и желтого золота, не изысканная старина, обычный новодел без камней, два колечка, вставленных одно в другое, английский замок. Это потом я узнала, что превратить в артефакт современную вещь, то есть создать его чуть ли не с нуля, намного сложнее и дороже, чем перенастроить старый. Я всегда убеждала других и себя, что не снимала медальон матери никогда. Я хотела забыть тот случай, и бывали дни, когда мне это удавалось. Я не знала, насколько это опасно. Ни разу не набралась смелости спросить Кирилла о свойствах подарка, даже чувствуя его действие. Ведь пока молчишь, этого как бы нет.
Алисе было года четыре. Я расслабилась, ведь давно ничего не происходило. Мы ходили в ясли, потом в садик, никаких жалоб. До сих пор не знаю, чего это стоило Кириллу. Тогда я позволила себе поверить, что моя дочь — обычный ребенок, мне очень этого хотелось, и для этого я готова была обманываться и обманывать других. Тем более что белесые кисточки на ушках выпали еще до года. Ну и что, что зубки чуть острее, чем у других детей, и ни педиатр, ни стоматолог отклонений не находили.
По субботам Кирилл работал, Алиса сидела на полу и перекручивала змейку, ее еще называют змейкой рубика. Она таких штук пять сломала, так ничего и не собрала, лишь спустя несколько лет повзрослевшая девочка смогла оценить всю прелесть головоломки. Я готовила ужин, когда появилась мысль: все хорошо, дочь — обычный ребенок. Ну, и что, что я физически ощущаю ее частью собственного тела? Это заслуга не колечек, которые лишь полоски металла, а часть материнского инстинкта. То, что я впервые почувствовала это, лишь надев подарок, не больше, чем совпадение. Все остальное фантазии и мракобесие. Я положила лопатку, которой перемешивала картошку, тогда еще сковородки были чугунными, а лопатки железными, век тефлона и силикона еще не наступил, расстегнула замочки, вынула двойные колечки и положила их на холодильник. Под ложечкой засосало от странного чувства пустоты, будто из меня вынули важную и нужную часть. Ощущение было сильным, и я чуть не надела сережки обратно. Но не надела, решив быть сильной и последовательной. И не фантазировать. Тогда мы жили в маленькой однокомнатной квартире, так что стоило мне миновать коридор, как я увидела Алиску и сразу представила, как подхвачу малышку на руки, поцелую во вкусно пахнущий носик, потом в щечку, в шейку, в животик, а она будет заливаться счастливым смехом.
Я не успела даже подойти, она услышала меня раньше. Услышала, но не почувствовала. Алиса обернулась. Верхняя губа задралась, обнажая клыки, на которые так легко закрывал глаза стоматолог, и зашипела. Звук быстрый, хлесткий, как удар. Те, кто слышал, как шипят животные, могут отдаленно представить себе, как это было. Но лишь отдаленно. Это «хххааааа», которое издала моя дочь, было громким, угрожающим, страшным, прежде всего тем, что мне и в кошмарном сне не могло присниться, что на такое способна моя дочь. Ногти на руках (и, как потом оказалось, на ногах) приобрели стальной оттенок, выдвинулись из пальцев и заострились.
Одно из самых ужасных мгновений моей жизни. А потом ярость на ее лице сменилась испугом и растерянностью, Алиска спрятала руки с коготками (их пришлось состригать кусачками, ибо втягиваться назад в пальцы они не хотели) за спину и заревела. Она уже не была совсем неразумным малышом и узнала меня, даже без артефакта, по запаху, внешнему виду, звуку, походке — по всему сразу. Узнала и расплакалась, потому как испугалась, на долю секунды она приняла меня за чужака, за врага — и в дело вступили инстинкты.
Через десять минут Алиса смеялась, сидя у меня на руках, носик, щечки, шейка и пузико были зацелованы, а сережки находились на своем месте, в ушах, а внутри все подрагивало от страха. Ночью, когда дочка давно спала, а я лежала, прижавшись к мужу, он попросил об одной вещи. Я выполнила его просьбу. Я дала обещание никогда больше не снимать его подарок. Удивления осведомленность Кирилла уже не вызывала, он всегда знал, что бы я или Алиса ни натворили. Еще одна черта нашего брака, о которой мы предпочитали не говорить.
Сейчас я понимала, что у этих девчонок без артефактов нет ни единого шанса. Вернуть украденное или отобрать законно приобретенное — разные вещи, не так ли? Неприятные, но разные. Если даже четырехлетняя дочь узнала меня не сразу, то чего ждать от грудных младенцев.
И уйти я уже не могла. А жаль.
Я села на покрывало. Веник закатил глаза и прислонился к березовому стволу. Он не был убежден, но соглашался выслушать их, а это уже шанс.
— Рассказывайте, — скомандовала я. — Кто такая Вера?
— Посредник, — Катя бросила салфетку на траву, и падальщик проследил за ее полетом, — она нашла ведьмака, договорилась о сделке, доставила кровь для заклинания, передала деньги и привезла медальоны.
— Хорошо, — я кивнула, — давайте начнем сначала. Где вы с ней познакомились?
— На форуме «Я беременна от дьявола. ru», — Мила покраснела.
— Мечтайте, — хмыкнул Веник.
— Звучит хуже, чем есть на самом деле, — Катя развела руками. — Мне надо было хоть с кем-нибудь поговорить, иначе я сошла бы с ума.
— Вера сама нашла вас?
— Не знаю, — Мила переглянулась с подругой, — знаете, там полно всяких, — девушка сморщила нос. — Они даже беременными никогда не были.
— Да, таких сразу видно, начинаешь переписываться и понимаешь, они не знают, о чем пишут.
— А Вера знала?
Девушки взглядами искали друг у друга поддержки.
— Про беременность она ничего не писала, — ответила Катя.
— Зато знала о детях. О кисточках, о клыках, господи, они такие острые, что прокалывают кожу, как бумагу, — по щекам Милы опять потекли слезы.
— Как-то само собой получилось, что мы стали болтать вчетвером, в привате. — Катя обняла подругу. — Мой ник cat, — гробокопатель хрюкнул. — У Милки — святая, — тут уж я не могла не улыбнуться, — Ирка представилась как doctor, — вот и обладательница кольца, — а Вера сказала, что она вестник и приносит только хорошие вести. Тогда мы друг друга по именам еще не знали.
Настала наша очередь с падальщиком переглядываться. Не хватало еще скупщику душ дорогу перейти. Правда, все это — обман ведьмака, увечье настоящего посредника, присвоение денег не его профиль, так сказать.
— Она рассказала про артефакты, — продолжала рассказывать Катя, — предложила встретиться в реальности.
— И вы поверили? В сказку о волшебном медальоне?
— Шутите? Нет, конечно, но потом… — Женщина посмотрела на подругу.
— У меня тогда совсем все плохо стало. — Мила вытирала слезы, а они катились и катились. — Игорь совсем не спал, кусался, пил кровь вместо молока. Я пробовала давать питание, но он не ел, все время кричал. Я так устала. Я… Мне за месяц двадцать стежков наложили, я не знала, что врать в травмпункте, — она поднялась, заглянула в коляску, что-то там поправила, простые и понятные действия успокаивали. — Знаете, я бы согласилась на что угодно, на магический амулет, на волшебные бобы, на изгнание бесов.
— Где вы встречались?
— В сквере за Волковским театром, на третьей лавочке. — Катя вздохнула. — Я не пошла. У меня-то хоть мама есть, пусть она мне весь мозг вынесла, но с внучкой помогает без вопросов, а Милка одна, вот и пошла, хоть я и отговаривала.
— Кто предложил место встречи?
— Вера, — женщина пожала плечами, — она нас так уговаривала.
— То есть она была уверена, что вы из Ярославля? Или вы это выяснили заранее?
— Нет, вроде бы, — Катерина задумалась, — меня она точно не спрашивала.
— Меня тоже. — Мила попыталась улыбнуться.
— Но ты пошла? — Я посмотрела на девушку.
— Я была готова на все. Вам не понять.
Я не видела смысла вступать в спор и разубеждать ее в чем-либо. Она действительно была одна. А со мной с первого до последнего дня был Кирилл, к худу ли, к добру ли, но был. Об одиночестве страхов и сомнений ей рассказывать не стоит, я это уже пережила, и мой путь наполовину пройден, ее же только начинается.
— Дальше, — вышло резковато.
— А что дальше? Когда я пришла, они уже были там.
— Кто «они»?
— Вера и Ира. Вера ходила по аллее. Потом сказала, что переживала, вдруг никто не придет. Ира сидела на скамейке, оно и понятно, на последнем месяце не сильно-то поскачешь. — Мила в очередной раз заглянула в коляску и со вздохом села обратно.
— А потом она достала волшебную палочку, взмахнула, на тебя полилась благодать, снизошло святое откровение или ты узрела пришествие мессии? — Веник скрестил руки на груди и уставился на Милу своим фирменным зачарованным взглядом.
— Нет, — на этот раз девушка не стушевалась, — нет, она всего лишь показала своего ребенка.
— Ребенка? — сказать, что мы с падальщиком удивились, значит, ничего не сказать.
Дети не средство убеждения твердолобых людей, не аргумент для заключения сделки. Дети — это будущее, им не рискуют, не тащат в сквер, чтобы продемонстрировать смертным.
— Да, — Мила вздернула голову, предлагая поспорить, зря, Веник знал, что она говорит правду или как минимум верит в свои слова, будь это иначе, он бы и слушать не стал. — Мальчик, почти подросток, лет двенадцать, может, тринадцать. Кисточек на ушах у него не было, зубов вроде тоже, но… — она замялась, — я знала, что он такой же, как Игорь. У мальчика были черные ногти. Не грязные, не покрытые лаком. Я могу отличить хороший маникюр от полупрозрачной черной ногтевой пластины, я в салоне красоты работала. — Она вздохнула, стараясь успокоиться, и тише, нехотя добавила: — У моего Игоря такие же. И еще он так двигался, будто у него нет костей, он перетекал из одной позы в другую. Это особенно заметно, когда рядом другие дети, — она бросила тоскливый взгляд на коляску. — Вера — обычная женщина, если смогла она, смогу и я.
— Если бы ни Милка, я бы ни за что в это не ввязалась, но она так верила, что я… — Катя машинально дотронулась до волос в том месте, где был гребень. — Она заставила меня поверить, заставила рискнуть, в конце концов, это просто деньги.
— А что беременная? — перебила я.
— Ира?
— Она сразу поверила? Прониклась? Побежала за деньгами?
— Она… она… молчала, в основном. Не подумайте чего, я видела, что она волнуется, — Мила потерла лицо, — она же еще не родила и не видела малыша. Сами знаете, со слов других — это одно, а когда случается с тобой — совсем другое. Она ведь купила медальон, — воскликнула девушка, — значит, он ей нужен.
— Хорошо, — согласилась я. — Сколько раз вы встречались?
— Три. Первый в парке, — Мила стиснула руки, — второй и третий в кафе. Сначала передавали деньги и кровь. Последний, когда получали артефакты, к тому времени я не спала уже сорок часов.
— Когда обнаружили деньги?
— Меня банк через месяц после рождения Светы известил, требовалось перезаключение договора, — ответила Катя. — Я чувствовала себя в фантастическом фильме, ведь в реальной жизни такого не бывает? Просыпаешься в один прекрасный день, а у тебя на счету миллионы. Я до сих пор думаю, что это мне снится или что банк обнаружит ошибку, и мне придется возвращать то, что успела потратить, — Катя закрыла глаза. — Вера сказала, что эти деньги мои, но я все равно боюсь.
— Твои. Можешь тратить, — процедил Веник. — Неплохой гонорар за девять месяцев «работы», всем бы так.
Катя собиралась ответить гробокопателю наверняка что-нибудь в давешнем стиле про «уродов», но что-то в его взгляде ее остановило.
— Мне через полтора месяца после рождения адвокат Тимура позвонил. Если бы не Катя, я бы деньги сразу Вере отнесла, и плевать, даже если это банковская ошибка. Главное, медальон оплачен, — ответила Мила, с тревогой посматривая то на Веника, то на подругу.
— Постарайтесь вспомнить, деньги вам перевели до или после встречи с Верой?
— До, — уверенно ответила Катя.
— После. — Мила снова встала.
— Давайте подведем итоги. — Я поднялась. — Вы поняли, что ваши дети отличаются от остальных, так? Так. Вы ищете выход, пусть и не очень умными способами, на чатах, в блогах, форумах, но ничего не находите, кроме бредней. И тут появляется Вера — вестник, которая на удивление здраво и правдоподобно просвещает вас по поводу природы ваших детей и в качестве доказательства демонстрирует своего. Одновременно с этим вы обнаруживаете, что на ваши имена в банках положена крупная сумма денег, по сравнению с которой двести тысяч рублей — копейки, и решаете рискнуть — купить непонятный артефакт у непонятной женщины в надежде, что настанут лучшие времена. Правильно?
— Ну, — Катя смутилась, — не совсем так, но…
— Да, — у Милы не было сомнений.
— Отлично, — я отряхнула джинсы, — а что Ира?
— Ира?
— Да, она участвовала в сделке. Деньги при вас передавала?
— Я не знаю, — Катя задумалась, — я ее вообще ни разу не видела. В кафе мы встречались втроем: я, Мила и Вера.
— Образцов крови она не передавала, сами понимаете, ребенок еще не родился, — заступилась за третью участницу сделки Мила, — но амулет заказывала, она мне звонила, извинялась, что на встречу не придет, тяжело ей. Вера сама к ней ездила деньги забирать и потом, когда медальон отвозила.
— Это Ира тебе сама сказала или Вера? — уточнила я.
— Ира. Она либо звонила, либо писала в чате, — Мила повернулась к Кате, ища поддержки, но та лишь пожала плечами, говорить за девушку, которую ни разу не видела, она не собиралась.
— И последний вопрос. Человека по имени Сергей вы не знаете? Вера упоминала его в связи с медальонами?
— Нет.
— Точно нет, — Катя покачала головой, — про ведьмака, который продает и настраивает артефакты, говорила, но имени не называла.
Порывшись в сумке, я достала телефон и посмотрела на падальщика. Мужчина пожал плечами, ему было все равно, как разрешится ситуация.
Ведьмак взял трубку после третьего гудка, судя по тону, настроение у него не улучшилось.
— Нашла? — спросил он вместо приветствия.
— Да. Кулон и гребень.
— Вези.
— Есть предложение, — выпалила я, понимая, что он в любой момент повесит трубку, — повторно продать медальоны.
— Покупатель, надо полагать, тот же, — иронично сказал старик. — Нет. У него был шанс.
— Их обманули, — добавила я, втайне ненавидя себя за просительные интонации, что появляются в голосе в такие моменты. — Покупателей тоже представлял посредник. Именно она, скорее всего, ударила Сергея и присвоила деньги. Они ничего не знали до сегодняшнего дня, Веник может подтвердить.
— Их посредник — их проблемы.
— Они это понимают и признают вину, — Катя вскочила, я сделала страшные глаза, и Мила, понявшая, что к чему, схватила подругу за руку. — Они готовы оплатить стоимость артефактов повторно с десятипроцентной наценкой в качестве извинений.
Семеныч замолчал, явно взвешивая все «за» и «против».
— Плюс они сдадут нам посредника и выведут на третьего покупателя. Кольцо мы пока не нашли.
— Дай Веника, — распорядился староста.
Я протянула телефон соседу. Девушки по-прежнему стояли в стороне, глаза Милы горели безумной иррациональной надеждой. Если она так же смотрела на Веру, у той не возникло с ней никаких проблем. Странное какое-то одностороннее мошенничество. Деньги посредница присвоила, а амулеты привезла настоящие. Можно было сделать все намного проще, вообще без участия ведьмака, мало ли продается всяких грошовых безделушек под старину, девчонки бы ничего и не поняли.
— Слушаю, — обозначил свое присутствие у аппарата гробокопатель, — да. Нет. Уверен. Глупые девки, умудрившиеся залететь от кого-то из наших. Нет, на большее мозгов не хватит. — Он посмотрел на подруг и скривился. — Да. Понял. Ольга, — он вернул трубку обратно.
— Хорошо, — старик кашлянул, — меня устроили ваши объяснения. С наличкой связываться больше не будем. Сейчас скину номер счета, деньги должны быть к вечеру, и никаких больше разговоров, отсрочек и тому подобного, извинения не принимаются, форс-мажор не учитывается. Полная стоимость плюс двадцать процентов сверху, десять мне, десять Сергею. Вытрясите из них все и найдите кольцо.
— А посредницу?
— Не твоя забота. — Семеныч повысил голос, и что-то у него там с грохотом упало. — Веник с тобой, пока не найдете кольцо. И поторопитесь, — последнее было сказано с укоризной, словно мы тут нарочно задержались.
Я повернулась к молодым мамам и подняла большой палец. Девчонки обнялись, Мила заплакала, на этот раз с улыбкой облегчения. Веник отвернулся, счастливые финалы не в его вкусе.

Через полчаса я сидела на жестких сиденьях парома, задумчиво вглядываясь в темную воду за бортом. Мы возвращались в город. Машина осталась на обочине дороги, ведущей к монастырю. Падальщик сидел напротив, никак не выказывая своего отношения к моему решению. Старик сказал: «Веник с тобой, пока не найдете кольцо», — на деле получалось наоборот, я с ним.
О третьем покупателе девушки знали еще меньше, чем о посреднице. Одна встреча, несколько бесед в привате и пара телефонных звонков — много из этого не выжмешь. Нам нужна молодая женщина лет двадцати пяти, темные волосы, стрижка карэ, карие глаза, среднего роста, среднего телосложения. Впрочем, с телосложением сложно, она на последнем месяце беременности. В остальном — два глаза, два уха, нос, рот, руки, ноги. Зовут Ирина. Номер телефона, который в данный момент был либо выключен, либо вне зоны действия сети. Есть еще переписка на форуме, девушки выдали нам свои логины и пароли, но просмотреть ее прямо сейчас не было возможности, давно следовало купить себе какое-нибудь мобильное устройство вроде планшета, подключить к Интернету. Теперь уж точно, в который раз пообещала я себе.
Общие сведения, с такими только роддома объезжать, и не факт, что будет толк. Но нам повезло, ведь на кое-чем личность будущей мамочки оставила отпечаток. Выбирая виртуальное имя, вряд ли мы берем первое попавшееся. Нет, каждый ник для нас что-то значит. И пусть логика идет порой очень извилистыми путями, здесь все оказалось достаточно легко. Doctor — готова поспорить, она не врач, но хотела или хочет им стать, возможно, вращается в медицинских кругах. Стоило высказать эту мысль, как Мила вспомнила, что Ира жаловалась на подопечных с их жалобами, слюнями, фантазиями, бредовыми идеями и плохим запахом. До того как уйти в декрет, она работала медсестрой в доме престарелых в Норском, по словам девушки, возвращаться в этот «сумасшедший дом» она не собиралась.
Все бы ничего, но Веник сказал, что классического дома престарелых там не было, а вот сумасшедший дом был, вернее, геронтопсихиатрический центр, что подходило по всем параметрам. На вопрос, откуда соседу известны такие подробности, тот пожал плечами и любезно пояснил, что старики часто умирают. Святые, лучше б не спрашивала.

В отличие от меня, мужчина оставил свою машину на той стороне реки в Иванькове, у входа на брошенную стежку, а к монастырю добрался на пароме. Собственно, мне не было особого дела, даже если он приехал на общественном транспорте. Но Норское находилось как раз в той стороне. Чтобы добраться туда на своей машине, мне придется делать крюк километров в двадцать до моста через весь город, в лучшем случае дорога займет минут сорок, в худшем, по пробкам — кто знает, я не гадалка. Веник ждать не будет. Я могла отправляться куда угодно и когда угодно, а он переправится на тот берег и будет на месте уже минут через пятнадцать. То, что он справится без меня, сомнений не вызывало, там же не освященная земля, но что-то во мне было против такого завершения поисков. Если он найдет Ирину, артефакт он заберет силой, как поступил с Катей. Ни компромиссов, ни разговоров, это-то и пугало. Поэтому мне предстояла поездка в одной машине с гробокопателем, и я надеялась, что делаю это не зря.
Темно-синий Passat был старым, из той классики, что будет актуальна и лет через десять, было видно, что за машиной следят. Сосед пикнул брелком, я открыла дверь, чтобы сесть в машину, когда мы одновременно почувствовали это. Тягучее чувство, как волна, которая утягивает тебя за собой, когда ты стоишь в воде. Зов безвременья. Человек постарается побыстрее миновать это место, списав необычные ощущения на недомогание, несварение, давление, плохое настроение, и только те, кто хоть раз был на той стороне, знали магию перехода. Мы стояли у входа на стежку. Дорога, скорее, тропинка, слишком узкая и неровная для автомобиля, уходила в глубь зеленой полосы, за которой шумела Волга.
Загадка покинутой стежки волновала многих, и многие ходили туда, и многие возвращались, не найдя ничего, кроме брошенных домов. Ничего там нет: ни загадок, ни людей, ни нечисти.
Заурчал мотор, и я села рядом с водителем. В машине ничем не пахло, даже банальным освежителем воздуха, не говоря уж о более специфических и более ожидаемых запахах. Заметив, что принюхиваюсь, падальщик оскалился, демонстрируя немаленькие клыки желтоватого цвета. Я тут же всем видом продемонстрировала довольство жизнью в общем и компанией в частности. Вот такая я послушная девочка, хотя улыбка вышла натянутой.
Водил Веник с той уверенной небрежностью, которая приходит лишь с годами опыта и отсутствием гонора. С таким водителем ты никогда не нервничаешь, не просишь снизить скорость, убеждая, что никуда не торопишься, с ним ты уверена: он доставит куда надо в лучшем виде. Кирилл ездил так же.
— Почему ты спас меня, там, в переходе? — спросила я, прежде чем задумалась об уместности вопроса, уж очень он занимал меня с того раза.
— Нужна особая причина? — ответил он после некоторого раздумья. — Считай, пожалел. Или раз я чудовище, то уже не могу испытывать чувства? — издевка сквозила в каждом слове, и это само по себе было странно. Гробокопатель, не интересующийся ничем, кроме трупов, вдруг стал рассуждать о чувствах.
— Можешь, — согласилась я. — Трудно поверить, что они проснулись по отношению к «глупой девке, умудрившиеся залететь от кого-то из ваших» и получившей нехилый гонорар за девять месяцев.
Я искоса смотрела на мужчину. Отрицать сказанное он не собирался, лишь сощурил глаза.
— Ты рано свалилась. Я переоценил человеческую выносливость. Умри ты там — моя ставка бы проиграла, считай, себе помогал, деньги нужны позарез.
— Сделаю вид, что поверила, — сказала я.
— Поубедительней, пожалуйста. Плохо получается.
— В самый раз.
Вот и поговорили. А чего я ожидала? Признаний? Человечности? Святые, когда ж я повзрослею.
Геронтопсихиатрический центр производил странное впечатление. Наши ожидания всегда накладывают фильтр на реальность. Мы хотим это увидеть, мы это видим. Я ожидала убогое заведение, где больные старики доживают последние дни, я его и увидела.
Двухэтажное, имеющее форму буквы «п» здание, желтый цвет госучреждений. Очень старая постройка, в таком же располагался садик, в который я ходила в детстве, в далекие пятидесятые, и он считался самым новым и современным. Здание стояло в глубине территории, со всех сторон обнесенной железными прутьями забора, и иногда скрывающееся зелеными кронами берез.
Веник объехал квартал по кругу, желая составить полное впечатление. Одной стороной территория центра выходила на Первую Норскую набережную. Дорога давно нуждалась в ремонте, но вид на реку открывался красивый, даже лавочка на территории больницы была повернута в сторону Волги, чтобы постояльцы наслаждались природой сквозь тошнотно-зеленые железные прутья, обстоятельство, сводящее на нет любой самый прекрасный пейзаж. Сейчас голубая лавочка пустовала.
Попасть в центр можно было с противоположной от реки стороны, с улицы Демьяна Бедного, или через забор, но до такого мы пока опускаться не стали. На территорию въезд разрешен только служебному автотранспорту. Веник припарковался прямо рядом с калиткой, нисколько не боясь привлечь внимание охраны, будка которой располагалась здесь же, около открытых ворот, в отличие от остального забора покрашенных в веселенький голубой цвет.
Я вышла из машины. Дома напротив центра производили еще более жалкое впечатление, и дело не в унылом сером цвете, а скорее, в поголовном увлечении его жителей железными решетками. Смотреть на мир сквозь них здесь обречены и больные старики, и здоровая молодежь. Веселенькое местечко. Это я иронизирую и храбрюсь обычно, если не знать, что к чему. Находиться здесь мне не нравилось, не хотелось даже смотреть на желтое здание и представлять, каково там, внутри, представлять себя его жителем.
Веник чувствовал мое состояние и поэтому без единого комментария позволил уцепиться за руку. Так в полном молчании мы прошли на территорию центра. Охранник позволил себе один ленивый взгляд и уткнулся в экран телефона.
— Перестань вертеться, — сквозь зубы скомандовал гробокопатель.
— Не думала, что это будет так просто, — пожаловалась я и, не удержавшись, опять оглянулась на будку.
— Иди и улыбайся, здесь это любят, — скомандовал мужчина.
Но у меня не получалось, хотелось плакать. Хотя чего такого страшного мы здесь увидели? Все хорошо, тихо, чистые дорожки, светит солнце, голубые скамейки, зеленые деревья. Вход свободный, никого в цепях вроде не держат. Чего ж меня так трясет-то?
— Чего ты боишься? — спросил падальщик. — Я могу убить здесь любого.
Этого знания мне и не хватало для спокойствия.
— Зачем мы вообще сюда пришли? — Я поежилась. — Ирина месяца три как в декрете.
— Прекрати вибрировать, — рявкнул Веник. — С мысли сбиваешь. Вот что значит нечистая совесть.
Мы шли по центральной дорожке, которая упиралась в здание. У боковой двери стоял молодой мужчина в белом халате и, прикрывая рукой сигарету, курил. Закон законом, а, подозреваю, жаловаться на дым тут некому. Под пристальным взглядом незнакомца мы свернули на боковую дорожку, но я еще пару минут чувствовала его взгляд меж лопаток, как нечто почти осязаемое, уверена, падальщик тоже.
Нам стали попадаться… Как их назвать? Клиенты? Отдыхающие? Больные? Пусть будут постояльцы. Первым мы увидели дедушку с тростью, передвигался он маленькими неторопливыми шажками. Ничего, что бы позволило сделать вывод о его психическом нездоровье. Одинокий пенсионер, у которого болят ноги на прогулке, только глаза отчаянно-тоскливые. На лавочке сидела сухонькая старушка в ярком платье. Маленькая, с белыми завитушками химии и подведенными голубым карандашом глазами. Она напоминала яркую птичку. Еще одна старушка чуть в стороне объяснялась с высоким кустом. Я не сразу заметила скрытую за листьями ее пожилую собеседницу, по одежде видно — посетительницу, да и глаза живые.
— Одну минуту, — окликнули нас из-за спины, я тут же обернулась, так и есть, тот самый парень в белом халате. — Вы к кому? Я могу помочь?
Несмотря на дружелюбный тон, смотрел он на нас с подозрением. Я почувствовала, как напрягаются мышцы Веника под моими пальцами.
— Мы… эээ, — я искала ответ, но не находила его, единственной дельной мыслью было убежать.
— Валя! — старушка, мимо которой мы прошли меньше минуты назад, уже не сидела на лавочке, а вовсю обнимала гробокопателя. — Приехал, родной! Я уже с самого утра жду. Это мой сынок, мой Валентин, — это уже мужчине в белом халате.
— Шли бы вы, Мария Николаевна, погуляли, не видите — не до вас, — отмахнулся незнакомец.
— Как вы разговариваете с моей матерью? — рыкнул падальщик, обнимая бабушку.
Кто удивился больше: я, мужчина или сама старушка — сказать сложно.
— Э-э-э-э, — теперь уже растерялся парень, — но я думал… — Он нахмурился. — Я никогда вас раньше не видел.
— Я только из командировки, — ответил Веник, — и сразу к матери.
— Да к ней вообще никто не ходит! Документы у вас есть?
— Я на Севере работаю, вахтовым методом, то, что мы раньше не пересекались, еще ни о чем не говорит, — падальщика было трудно смутить.
— Это мой Валя! Что ж ты, ирод, творишь! — Бабушка, видно, испугалась, что парень переубедит гостя, и тот внезапно поймет, что никакой он не «Валя». В голосе послышались неподдельный гнев и испуг. — Думаешь, я родную кровинку не узнаю? — Она повернулась ко мне, и на секунду в глазах мелькнула растерянность, тут же сменившаяся радостью. — А жена-то у тебя какая красавица, прям, как ты и писал. Теперь бы еще внучков повидать, и можно на тот свет со спокойной душой.
Так хреново мне еще не доводилось себя чувствовать. Мужчина в белом халате слегка отступил.
— Кстати о письмах, — Веник достал из кармана какой-то замызганный листок в клеточку, больше похожий на гигантский список покупок, пару недель пролежавший в кармане. — Где я могу найти Ирину? Фамилию ты тут не пишешь, — он на мгновение сунул листок под нос бабушке, и та посмотрела на него с заметным интересом, видать, самой любопытно, что она там такое могла рассказать, — но не думаю, что у вас тут много беременных Ирин.
— А что такое?
Мы все, включая старушку, у той горели глаза, уставились на гробокопателя в ожидании ответа.
— А то, она у матери книгу взяла, да не вернула. Ничего особенного, старая добрая классика — «Мастер и Маргарита» Булгакова. Но она из полного собрания сочинений в восьми томах, это пятый. Того издания больше нет. Книги остались в память об отце. Так что мне нужна эта книга. Сегодня.
— Истинная правда, — кивнула Марья Николаевна, — Пётр Сергеевич так любил книги, — и тут же немного невпопад спросила. — А когда он умер?
— Знаете, — мужчина посмотрел на старушку, — что-то не верится.
— Мне все равно, — падальщик достал телефон, — мою мать обокрали. Советую известить главврача, я вызываю полицию и репортеров. «Медсестра ворует у подопечных», выйдет не репортаж, а конфетка.
— Подождите! Это же полная глупость. — Мужчина поднял руки. — Вы это серьезно? Из-за книги?
— Более чем.
— Хорошо. Дайте мне пять минут, уверен, мы все решим.
— Даю десять. Мне все равно, с кого требовать пропажу: с вас или с Ирины, главное, чтобы мать успокоилась, — он обнял старушку.
Мужчина, по-моему, уже пожалевший о решении догнать странных посетителей, развернулся и пошел обратно к корпусу, навстречу ему вышла молоденькая девушка, он махнул рукой, и они вместе скрылись за дверью.
— Сейчас они выяснят, что у Марьи Николаевны никого нет, и нас отсюда попросят, сами полицию вызовут и репортеров. «Двое неизвестных пытались похитить пенсионерку с томиком Булгакова», не репортаж, а конфетка, — пророчествовала я.
— Плевать.
— Валя, — старушка привстала на цыпочки и с любовью погладила мужчину по щеке, а потом взяла меня за руку, — ты уж Галочку не обижай, вон она какая у тебя хорошая.
Рука была маленькой, худой и прохладной, а кожа слишком мягкой. К горлу подкатил комок.
— Хоть фото внуков покажите, — попросила она, продолжая улыбаться. — Ты же обещал прислать, да видно затерялось где-то.
Хреновое чувство усиливалось, наверное, так же себя ощущаешь, отнимая конфету у ребенка.
Не в силах выносить эту застенчивую просящую улыбку, я вытащила из сумки кошелек. В среднем отделении за прозрачной пластиковой пленкой лежала фотография Алисы трехлетней давности, запечатлевшая дочь в один из последних дней моей прежней жизни.
— Какая красавица, — бабушка взяла трясущимися пальцами прямоугольник фотобумаги. — Вся в тебя.
Если с первым утверждением я готова была согласиться на все сто, то второе из области фантастики, моя дочь точная копия Кирилла, разве что с более мягкими, на женский манер чертами лица.
— А внучок? А мальчик? Валя, ты же писал…
Ее глаза стали грустными-грустными, как говорится, сказал «а» — говори и «бэ». Никаких других фотографий у меня не было. Веник с чертыханиями полез в карман за бумажником. На фотографию, забранную пленкой, я уставилась с не меньшим интересом, чем Марья Николаевна. Розовощекий малыш, с очень знакомыми темно-карими глазами, в вельветовом комбинезончике взирал на нас. Кто бы он ни был: сын, брат, племянник — он точно был родственником гробокопателя. Фото было старым, отпечатанным в частной лаборатории, такие устраивали все любители в собственных квартирах. Было что-то такое в этой карточке, что-то неясное, не бросающееся в глаза, деталь, но настолько мимолетная, что я не смогла ухватить ее. Как ускользающая мысль, она исчезла вместе с карточкой, которую Веник вернул в карман.
— Надеюсь, теперь истерика отменяется?
— Веник, — укоризненно прошептала я.
— Ничего, — старушка улыбнулась, — Валя у меня ворчун, совсем как покойный Петр Сергеевич. А он точно умер?
— Точно-точно.
— Веник, — я повысила голос, что-то я сегодня смелее, чем обычно.
— Заткнулись, — рыкнул он. — Вон наш посланник возвращается, да не один.
Рядом с мужчиной в белом халате шла девушка, что встретила его у входа.
— Вот, — мужчина протянул нам листок с рядом цифр, — телефон Ирины. Выясняйте у нее все сами. Адрес не дам, хоть спецназ вызывайте, не имею права.
— Да и не дома она, — добавила девушка, — родила позавчера в девятке. Зря вы это придумали, Марь Николаевна, Ирка книг сроду не читала.
— А это уж не твоего ума дело, Света, — погрозила ей пальцем старушка.
— Марь Николаевна, я Оля.
— Раз Валя сказал, взяла, значит, взяла, все-таки память о Петре Сергеевиче.

Бабушка провожала нас до самых ворот, попеременно то трогая Веника, то прося не забывать и приезжать еще. В любое время. И привезти внуков. Так как падальщик отмалчивался, я пообещала ей все, чувствуя себя последней скотиной, потому как… ладно, не будем от этом.
Чувство вины было почти осязаемым, словно это я была виновата в одинокой и больной старости этой женщины. Все, чего я хотела, это уйти и не видеть безумную надежду в ее глазах, так мы пытаемся побыстрее пройти мимо инвалидов, просящих милостыню, испытывая иррациональную вину за свое здоровье и благополучие.

— Она ведь не твоя мать? — спросила я, едва мы отъехали от центра.
Вопрос, конечно, риторический, но мне было необходимо услышать отрицательный ответ от Веника.
— Я похоронил свою мать в середине прошлого столетия.
— Похоронил? — удивилась я, не сразу сообразив, как он может это истолковать.
— Нет. Сожрал. — Слова были полны презрения, за которым разгоралась злость. — Ничего так, но, на мой вкус, суховата, особенно в сравнении с твоей.
— Урод, — выругалась я, — если ты хотя бы подумал о…
— То что? — перебил он. — Сейчас уже несколько поздновато для угроз и сожалений. Я в отличие от тебя хотя бы знаю, где моя похоронена.
— Ты… ты. — Я не находила слов.
Больше всего мне хотелось кинуться на мужчину на соседнем сиденье, мужчину, который с презрительной усмешкой вытаскивал на свет то, чего я стыжусь. Хотелось ударить, сделать больно, чтобы он закричал так, как я кричала, где-то глубоко внутри себя. Но было и еще кое-что, та самая скрытая часть меня, та, что всегда все замечала, та молчаливая часть, что фиксирует и делает выводы, та часть, которую я столько лет успешно игнорировала, считая свою семью обычной. Если отмахнуться от эмоций, то из этой части, куда не долетают крики, по-прежнему шла информация, спокойная и объективная. Если я выпущу все это наружу, закачу банальную истерику, хуже будет прежде всего мне. Он сильнее физически, он быстрее и не обременен моральными принципами. Ну, отвлеку я его на несколько мгновений, и что? Итог предсказать несложно. Мы во что-нибудь впишемся, и нас похоронят в братской могиле, в лучшем случае, в худшем мы утянем за собой кого-то из обычных людей, что вышли за хлебом, возвращаются с работы или прогуливаются. И все это из-за его слов, из-за того, что я и правду не знаю, где похоронена моя мать. Мать, которая умерла в одиночестве в доме престарелых, до последнего мгновения не представляя, куда исчезла ее старшая дочь и ее единственная внучка.
Я выдохнула. Звук больше походил на сдерживаемое рыдание, но я смогла отчасти взять себя в руки. Мы закончим это дело и снова будем лишь изредка сталкиваться на улицах Юкова, нам даже здороваться не обязательно.
— Я, — подтвердил гробокопатель, — что, не нравлюсь? Кстати, об уродах, видел я твоего любимого «без макияжа», неделю нормально спать не мог, просыпался от крика. — Он обнажил клыки. — А ты десять лет под ним вкалывала, неудивительно, что у тебя шарики не на месте.
— Хватит. — Я повернулась к Венику. — Я ни в чем тебя не обвиняла, удивилась факту, вот и все. Не знала, что твоя мать умерла. Дослушал бы до конца, получил бы стандартную порцию сочувствия. Ты сделал вывод на основе своих ожиданий, не моих. Удивление не имеет ни малейшего отношения к твоей природе. Никаких намеков. Так что давай закончим дело без оскорблений.
— Считай, что я в восхищении. — Он хохотнул.
Зачем я распиналась? Падальщику все равно, брошусь ли я на него с кулаками или зальюсь слезами. Только вот все, что я узнала и увидела за последний час, никак не вписывалось в тщательно лелеемое представление о гробокопателе, о соседе, который возжелал чего-то настолько сильно, что продал душу. Все, что я знала, слышала или видела до сегодняшнего дня, говорило о его недалеком уме и ограниченности. Что его вообще волнует, кроме вовремя поданных трупов? Какое ему дело до меня? А мне до него?
— Ты это специально? — Умная мысль, как известно, приходит с опозданием. — И зачем оно тебе надо? — Еще одна улыбка-оскал. — Не зная наверняка, что это не так, я бы решила, что ты… заигрываешь.
— Мечтай, — фыркнул он.

Девятка, или девятая клиническая больница, располагалась в Брагине, так что моей «Шкоде» придется еще немного поскучать на том берегу.
В свое время я родила Алису в старейшем родильном доме нашего города в центре на Набережной, сейчас его уже не существует. Я отогнала непрошенную ностальгию, разбередили мне сегодняшние события память. И совесть.
Роддом девятки мы нашли сразу же, трехэтажное здание меньше чем в ста метрах от Тутаевского шоссе, прямо напротив остановки, даже спрашивать не пришлось, так как асфальт перед зданием украшали различные вариации надписей: «Спасибо за сына!», «Лена, я тебя люблю!», «Виталик 3.09.2013, 4 кг 600 гр, 58 см».
Я еще раз набрала номер Ирины и получила тот же самый ответ, девушка не желала ни с кем общаться. Оставалось без всякого толка разглядывать череду окон на трехэтажном здании из красного кирпича.
— Мы даже не знаем, кого она родила, мальчика или девочку, — посетовала я, не представляя, чем эта информация могла бы нам помочь.
Ответили мне рычанием, клыки выдвинулись вперед, в глазах зажглись красные уголья, движения стали тягучими. Гробокопатель перестал притворяться человеком.
— Здесь был кто-то из наших. — Его ноздри раздулись.
— Был или есть?
— Не знаю, но след четкий. — Веник одним прыжком переместился к двери, я побежала за ним.
Если падальщик так резво взял след, значит, противник слабее, на более сильного он не стал бы охотиться, чувство самосохранения у Веника такое же острое, как и все остальные.
Первое помещение: просторная квадратная комната с лавками для посетителей и доской объявлений на стене, несколько голубых и розовых прямоугольников с поздравлениями счастливым отцам. Слава святым, последних и вообще посетителей в этот час не было, лишь медсестра средних лет в бело-розовом халате и туфлях без каблуков. Она успела выдать пару стандартных вопросов: «Вы к кому? Вы куда?», прежде чем Веник одним движением отмахнулся от нее. Женщина прижалась к стене, зажимая рот руками, позднее она убедит себя, что желтые зубы, горящие глаза мужчины ей просто почудились.
— Простите, — пролепетала я, — он слишком волнуется, первенец, и все такое.
Объяснения не лезли ни в какие ворота, но ошарашенная женщина кивнула, думаю, минут через пять она придет в себя и вызовет полицию, и тогда у нас будут проблемы. Или у полиции.
Больничный коридор, выкрашенный бежевой краской, каталка в данный момент пустая, лестница рядом с кабиной лифта, ни лифтера, ни кабины — уже счастье. Веник взлетел на второй этаж, прыгая через три ступени, я догнала его лишь у одной из палат с настежь распахнутой дверью. Две женщины, до этого шедшие по коридору, жались к окну от испуга, но при этом не убегали с криками, а старались заглянуть в комнату, в которую секундой ранее вбежал мужчина. До поста дежурной сестры мы не дошли четыре двери, и из-за высокой стойки я не видела, сидит там кто-то или нет.
Палата в принципе обычная, тот, кто видел одну, видел их все. Стены отделаны белым кафелем, санузел за дверью, железная кровать, столик для пеленания, мини-вариант кровати для ребенка на высоких ножках больше напоминал тележку из супермаркета. Обе кровати пусты. Девушка стояла у окна: спокойные глаза, спутанные, как после сна, волосы, ночная рубашка, черные пластиковые тапки. Ничего необычного, за исключением того, что в доисторические времена мы бы лежали в такой палате вчетвером, а детей нам приносили только на кормление. Сейчас все изменилось.
Веник перекатывался с носков на пятки посреди комнаты, ноздри по-прежнему раздувались, руки подрагивали.
— Разве дети сейчас не лежат вместе с матерями? — удивилась я пустой кроватке.
— Нет, — ответил за женщину гробокопатель, — если мать отказывается от ребенка.
Девушка по-прежнему молчала, никак не комментируя ни вторжение незнакомцев, ни их разговор. Мужчина фыркнул, развернулся и выскочил из палаты.
— Бесполезно, — без эмоций сказала Ирина, — рядом лес, там их уже не догнать.
— Их? — внезапная мысль застала меня врасплох.
Вместо ответа она отвернулась к окну.
— Он забрал ребенка, так ведь? — Я вошла в палату.
Женщина дернула плечом.
— Вы и не собирались его оставлять. — Я поморщилась, удивляясь, как не поняла этого раньше. — Кольцо слишком широкое и тяжелое для женщины. Я все думала, зачем брать ненастроенный артефакт? Проще дождаться рождения ребенка и настроить медальон. Но нет, вы покупаете неактивный артефакт, а значит, впоследствии его придется возвращать на доработку или искать другого ведьмака, платить. Зачем? Откуда у медсестры дома престарелых такая сумма? Деньги за рождение переводят после того, как отец обнюхает и признает отпрыска.
— Что ж, теперь — она оперлась руками о подоконник, — вы знаете.
— Кольцо уже не у вас.
— Ищите, — приглашающий жест рукой.
— Это с самого начала была сделка, — я начинала злиться на эту равнодушную и спокойную женщину, отдавшую часть себя и нисколько не сожалевшую об этом, — поэтому артефакт заказали для отца, на тот случай, если ребенок окажется слишком слаб и будет напоминать хищнику не отпрыска, а добычу.
— Я уже выбрала страну, в которую поеду, — на ее лице появилось мечтательное выражение, губы сложились в улыбку. — Я бы всю жизнь просидела в этом болоте, но не теперь. Я больше не перестелю ни одной постели, не вынесу ни одного судна, я заслуживаю лучшего. Угадайте, куда я лечу?
— Зачем вы девчонок в это втянули, — я сжала кулаки, — свели их с Верой?
— Меня попросили. — Она провела пальцем по подоконнику. — Я не видела повода отказывать. Ведь медальоны помогли, разве нет? Если они хотят сами растить этих клыкастых, ушастых созданий, мое какое дело?
Дверь скрипнула, в палату вернулся Веник.
— Лешак, мне его в лесу не поймать, там он на своей территории, — добыча ушла, падальщик был в ярости.
— Кольцо у него, — сообщила я.
Веник кивнул и сделал шаг к женщине, жаль, что она по-прежнему стояла к нам спиной и не видела его глаз.
В полной тишине палаты мой телефон заиграл гимн СССР, или России, как кому нравится. Громко, торжественно, на пределе динамиков. Слишком неожиданно. Мы с девушкой подпрыгнули, Веник молчал, пока я трясущими руками разыскивала трубку в сумке. Эта мелодия стояла на одном номере, номере, который давно не существует, и звонить с него не мог никто.
— Да, — не слово, а выдох в трубку.
— Ольга. — На короткое мгновение мне почудилось, что мечта обернулась явью, всего на одну секунду, и сердце пропустило удар, а потом я узнала голос.
— Семен Евгеньевич? С какого номера вы звоните?
— Не важно. Можете возвращаться.
— Почему? Мы не нашли кольцо. Откуда вы звоните? — Я почти кричала, так важен был для меня ответ.
— Уже не надо. — Старик откашлялся. — Со мной уже связались насчет этого артефакта. Все разногласия улажены, так что возвращайтесь.
— Откуда у вас этот номер? — продолжала упрашивать я.
Семеныч натужно рассмеялся, пожалуй, слишком натужно, и приказал:
— Возвращайтесь.
В трубке раздались короткие гудки, а я все стояла посреди чужой больничной палаты и пялилась в стену, не находя в себе сил ни опустить руки, ни сбросить вызов, ни повернуть голову. Трубку мягко забрали. Посмотрев на экран, Веник покачал головой и пихнул аппарат обратно в сумку, висящую на плече.
Абонент «Любимый муж» — номер, с которого не могло прийти ни одного вызова. В далекий восьмидесятый год прошлого столетия, когда моя идеальная семья, существовавшая, похоже, только в фантазиях, превратилась в мираж, все, что у меня осталось, — это рабочий номер телефона Кирилла. Обычный набор из шести цифр, стационарный номер одного из пыльных отделов завода ЯЗДА, сегодня даже здания, где он работал, не существует. Время и люди беспощадны, они уничтожают все, с чем связана память, и скоро совсем ничего не останется. В те годы мы не знали ни сотовых, ни определителей номеров, ни автоответчиков. Этот номер я знала наизусть. Спустя два года в нашей тили-мили-тряндии и двадцать лет в человеческом мире, когда первый мобильный телефон оказался в моей руке, первым номером, занесенным в телефонную книгу, был номер несуществующего отдела несуществующего предприятия. Вторым — домашний матери. Не знаю, зачем, не знаю, почему. Но стереть лишнюю и никому ненужную информацию не поднималась рука. Просто память, как кожаный браслет — поделка моей дочери, как носки, связанные мамой. Символы, как и излишне торжественная мелодия. И сегодня с этого символа мне позвонил староста Юкова и велел возвращаться домой.

Через полчаса я уже садилась в свою машину. Веник высадил меня там же, где и взял, в Иванькове. Он вроде что-то еще говорил, в чем-то убеждал, впрочем, без особого усердия. Я, не слушая, помахала рукой и ушла на пристань к парому.
И теперь сидела в машине возле монастыря, сложив руки на руле, и почему-то медлила. Самое время утопить педаль газа в пол и помчаться в Юково, что мне настойчиво рекомендовали сделать. Кто отдал распоряжение через старика в принципе ясно, хоть поверить в это после трех лет молчания трудно. А фокус с номером? Думаю, мой телефон изучили вдоль и поперек, та же Пашка, к примеру. Кирилл всегда был мастером на такие шутки.
Я уткнулась лбом в руль, как же хотелось послушаться, рвануть домой в безумной надежде увидеть, что-то сказать, что-то изменить. Возможно, умолять. Смысла в этом не было ни на грош.
Зачем Кириллу вступаться за какого-то лешака? Что могло случиться? Что заставило его впервые за три года почтить своим присутствием Юково? Зачем в этом случае нападать на посредника и красть медальоны? Если бы Кирилл распорядился, Семеныч сам куда надо артефакты отнес, с поклоном вручил и не взял ни копейки. Теперь же это походило на какой-то розыгрыш. Вряд ли я знаю и понимаю все, оттого и чувствую себя так неуютно.
Я приказала себе выкинуть мысли из головы и завела машину, когда телефон зазвонил опять, к счастью, более привычной мелодией итальянской группы. Не знаю, как бы я отреагировала, услышь снова торжественный гимн.
— Да.
— Ольга? — взволнованный молодой голос, — Ольга, это вы?
— Я. А вы?.. — Голос казался знакомым, но так сразу вспомнить его обладательницу не удавалось.
— Мила, — судя по шумному дыханию, девушка бежала, — простите, я ваш номер сохранила, когда вы нам номер счета, куда деньги переводить, скидывали. Пожалуйста, простите, я не знаю, кому еще могу позвонить… — ее прервал детский плач.
— Успокойтесь, — я прижала трубку плечом и вырулила на дорогу, — сохранили и сохранили, я не в обиде. Что случилось?
— Я… я… — она всхлипнула, Игорь зашелся криком.
Девушка была напугана, это слышалось по ее голосу, напугана настолько, что, несмотря на крик ребенка, не могла контролировать собственные эмоции. Что могло случиться за те несколько часов, что мы не виделись?
— Катя умерла. — Она наконец смогла говорить.
— Святые! Как?
— Мы возвращались из банка, когда на нее налетел парень в капюшоне, в полиции сказали, наркоман, ударил ее ножом и вырвал сумочку. Ударил ножом прямо на улице средь бела дня! Вы понимаете! — Она кричала, почти впадая в неконтролируемую истерику.
— Черт! Тихо! Перестаньте кричать, вы пугаете сына, — я слышала, как плач перешел чуть ли не в ультразвук.
Катю было жалко, но гораздо больше меня волновало то, что напугало Милу почти до безумия. Происшествие само по себе страшное, но не оно заставило девушку куда-то бежать сломя голову.
— Мила, почему вы убегаете? Куда? Наркоманы иногда за дозу убивают людей, и это хреново, не спорю, но не он же за вами гонится?
— Нет, боже, нет. — Она задержала дыхание и вроде бы успокоилась настолько, что смогла говорить. — Я понимаю, для вас мы чужие, и вы правы, но я…
— Мила, — перебила я, — скажите, зачем вы звоните?
— Я боюсь, — выпалила она, хотя это и так было понятно, — боюсь, потому что буду следующей. Меня собьет машина, или цветочный горшок на голову упадет, или тоже на наркомана с ножом нарвусь, мало ли у нас торчков, — ее голос то взлетал, то падал, она не была уверена в собственных словах, это я могла сказать и без падальщика, но неподдельный страх с лихвой перекрывал эту неуверенность.
— Думаете, смерть Кати не случайность? Подумайте, такое могло случиться с любым.
— Я знаю, потому что он забрал Свету, а в полиции меня и слушать не стали. — Она вроде остановилась, чтобы отдышаться.
— Кто он?
— Мужчина, он сказал в полиции, что отец ребенка, — девушка повысила голос. — Понимаете, они даже документы у него не проверили, так отпустили. А гребень пропал!
— Вы видели отца ребенка раньше? Это и вправду он?
— Нет, не видела, — согласилась Мила. — Пусть даже так. Но откуда он узнал? Еще даже ее матери не сообщили, а он подъехал минут через пять после ментов. Откуда? Почему они не стали слушать? Я не случайная прохожая, а они отмахнулись, — в ее словах слышалась горечь.
Если она встретила офицеров такой же истерикой, как и меня, то ничего удивительного, что они предпочли разговаривать с рассудительным мужчиной. Девушка, без сомнений, многое пережила и имеет право на выражение эмоций, в чем бы они ни заключались, но правда жизни такова, что слушать ее в таком состоянии никто не будет. Если она еще волшебный медальон сюда приплела, то вовсе могли психиатров вызвать.
— Он так на меня смотрел, — она всхлипнула, — там была куча народу, но он смотрел на меня как хищник. Я не знаю, как объяснить. Я поняла, что со мной будет так же.
— Хорошо, — колебалась я недолго, даже если девушка ошибается, хуже не будет, — если хотите, можете пожить пока у меня, только… — Я замялась, не зная как объяснить.
— Вы живете на той стороне, — закончила она за меня.
— Да, — я усмехнулась, — и мой дом отнюдь не непреступная крепость, осады не выдержит. Да и сражаться за вас я вряд ли смогу, боец из меня так себе, — она не выдержала и фыркнула, — но наркоманов у нас нет, автомобилей мало, дорог и того меньше, а к домам выше одного этажа, на окнах которых будут стоять горшки, мы и близко не подойдем. А главное…
— Я буду не одна, — она горько рассмеялась, — и если за мной придут, то я буду знать, что это не случайность и не утечка газа, якобы для проверки которой я сунула голову в духовку, а достать забыла. Этого достаточно. Вы мне верите?
— Я верю, что вы в это верите. Этого достаточно для меня. — Я сжала руль. — Где вы? Я могу забрать вас прямо сейчас.
— Спасибо.
— Пока не за что. — Я вслушивалась в ее голос, пока она объясняла мне дорогу, и молилась про себя, чтобы девушка ошибалась и с Катей произошла трагическая случайность. Потому что если отцам вдруг стукнуло в голову забрать детей, противопоставить им нам с Милой, по сути, нечего.

Конечно, наша тили-мили-тряндия не место для молодой и красивой девушки, но есть один нюанс, вернее, неписаный закон (когда ж они составят полный сборник и перенесут его на бумагу, надо этим делом старосту озадачить). Во-первых, ее ребенок не человек, а значит, Мила имеет такое же право жить на стежке, как и я. Во-вторых, местные стараются не трогать новоиспеченных мамаш, по крайней мере, стараются. Будь то человеческая женщина, ведьма, бесовка или русалка, любое порицание, наказание, внушение, кровную месть откладывают до тех пор, пока ребенок не сможет обходиться без матери, то есть как минимум на полгода. Я слышала о случаях, когда целый клан так и не смог отомстить пророчице, которая повадилась чуть ли не каждый год рожать по ребенку. Вот такая дискриминация по половому признаку в действии.
Переход преодолели без проблем, Игорь спал, а Мила лишь охнула, что не могло не радовать, ловить испуганную молодую мать в non sit tempus было бы проблематично, но обошлось. Хорошо, что первый раз большинство впадает в ступор, но двери я на всякий случай заблокировала.
Проблемы начались позднее. Я подогнала машину к самому крыльцу, чтобы мои гости как можно быстрее оказались в доме, где нас как раз и ждали. Староста сидел за столом, опустив голову на сложенные руки, как в молитве. Поза усталого человека, не более, так как взывать к высшей справедливости следует совсем не так.
— Ну, наконец-то, — попенял он, — приехала, да еще и с гостями. — Семеныч оглядел застывшую у дверей Милу с тихо сопящим свертком на руках. — Вы уж извините, девчонки, что я так бесцеремонно, но старику простительно, не время сейчас для гостей. Ох, не время.
— Она не гость. — Я протянула девушке сумку с вещами и подтолкнула вперед. — Подожди пока в спальне, — и указала на комнату, где виднелся уголок кровати с цветочным покрывалом, и, дождавшись, пока она закроет за собой дверь, подошла к старику. — Она имеет право жить здесь, в ее сыне течет нечистая кровь, а значит, его место тут.
— Согласен, — он иронично посмотрел на меня. — Слушаю тебя, и сердце радуется. Сама понимаешь, ей, как и тебе в свое время, нужно разрешение седого демона. «Грин карта», иначе придется депортировать, — старик продолжал улыбаться, но мне очень не нравилось то, что я видела за этой улыбкой, то, что он сам хотел мне показать, еще один жалельщик на мою голову.
— Отправьте запрос, — я села на диван, — или вам и на это требуется разрешение?
Я устала, я была зла и раздражена, я ожидала много, но того, что Милу не пустят на стежку, даже не приходило в голову. Ирония судьбы, когда я стараюсь вывести человека из нашей тили-мили-тряндии, так все прямо таки жаждут оставить дорогого гостя у себя, желательно навсегда, а как я сама привела, так выгоняют, поправ собственные же законы.
— Отправлю, — не обращая внимания на мое ворчание, ответил Семеныч, — даже если в этом нет смысла.
— Отправьте. — Теперь мои слова больше походили на просьбу.
Ведьмак встал и направился к выходу.
— Что происходит, а? — спросила я в спину голосом маленькой девочки. — Семен Евгеньевич, вы знаете, что происходит?
— Знал бы, не отправил вас за медальонами. — Он открыл дверь. — Черт бы с ними и с деньгами. Сергей поправится и ладно, а теперь…
— Что? — Я даже привстала. — Что теперь?
— Не знаю, — старик развел руками и уже на пороге, прежде чем выйти, добавил: — но на меня не рассчитывай.
Оптимистично, я аж зажмурилась от открывшихся перспектив.
До вечера мы пытались наладить нехитрый быт. Игорь с тех пор как оказался на стежке вел себя гораздо спокойнее, или все дело в том, что Мила перестала изводить себя мыслями. Если пара слезинок и скатывались по ее щеке, то уже без надрыва. Грусть и сожаление, ну и немного страха перед неизвестностью. Немного. Поэтому вечером, когда мальчик давно уже спал, мы с Милой все еще сидели за столом. Я уступила ей с сыном спальню, намереваясь занять диван. Мы пили чай и говорили. Я рассказывала, она слушала. Нет, не про свою жизнь, такую слезливую мелодраму под чай не осилишь, как минимум под коньяк.
Я рассказывала про нашу тили-мили-тряндию, про Северные пределы, про стежки, соединяющие миры, про точки проколов — переходов, про нечисть: ведьмаков, бесов, демонов. Про время и про безвременье. Я хотела, чтоб она знала, на какой мир меняет привычный, чтобы она, если понадобится, сделала этот выбор с открытыми глазами, а не как я — «в омут с головой», а там будь что будет. Рассказывала про закон, который должен обеспечить ей относительную безопасность, про карантин, которому подвергаются все переселенцы. Новым жителям запрещается покидать стежку целый год. Когда возвращаешься к людям, там проходит десять лет. Исчезают друзья, умирают родители, кто-то спивается, кто-то уезжает в неизвестном направлении, кто-то не хочет тебя видеть никогда, а кому-то тебе самому стыдно показаться на глаза. За десять лет мир меняется, становится чужим, и тебе уже не хочется в него возвращаться.
Я рассказывала обо всем, не боясь напугать или оттолкнуть, жалея лишь об одном — в мое время не нашлось никого достаточно честного, чтобы так же поговорить со мной. Я набила много шишек и синяков, ошибок, которые уже не исправить, как бы сильно ни было сожаление, как сказал Веник: «Уже немного поздно». Надеюсь, Миле повезет больше, какое бы решение она ни приняла. Какое бы решение ее ни вынудили принять.
Засиделись мы под утро, чай булькал в животе и настойчиво звал в туалет. Мы даже нашли в себе силы посмеяться, пытаясь угадать, к какому виду нечисти относится отец Игоря Тимур, а теперь, соответственно, и сам ребенок, мнения разделились. Мы были оптимистичны, мы даже строили планы. Мы не стали за эту ночь близкими подругами. У нас было что-то общее, и нас это устраивало. Я хотела помочь ей, она могла безбоязненно принять эту помощь — это ли не высшая степень доверия? Утро все расставило по своим местам. Плохое предчувствие не подвело ни Семеныча, ни Милу, жить ей действительно оставалось не дольше, чем до полудня. На этот раз обошлись без наркомана.
Разбудило меня ощущение чужого взгляда. Сквозь недолгий и спутанный сон прорваться к реальности удалось с трудом. Я открыла глаза и сразу закрыла обратно. Мысленно досчитала до десяти и открыла. Ничего не изменилось. На краю дивана сидел Кирилл. За столом перед включенным компьютером расположился Тём.
— Черт знает что, — пробормотала я.
— И я рад тебя видеть, — сказал Кирилл, и от звука его голоса что-то завибрировало внутри, что-то давно, как я считала, умершее.
Ветер никак не отреагировал, продолжая щелкать мышкой, будто был в комнате один.
Я рывком села и потерла лицо. Тут же пришла глупая мысль о том, что простенькая ночнушка не тот наряд, в котором стоит встречать собственного мужа. Я начала злиться, главным образом на себя.
— Вялый у тебя гнев, без направления. — Он склонил голову, меня тут же отбросило в прошлое. Я знала этот жест, я видела, как он делал это тысячи раз.
— Хочешь, возьму сковородку и направлю? — спросила я, вставая.
— Даже интересно посмотреть. — Кирилл тоже поднялся.
Дверь спальни была закрыта, и я молилась, чтобы так оставалось и впредь. Кирилл, конечно, это заметил и нарочно посверлил дверь взглядом. Я зажгла плиту и поставила чайник. Не то чтобы мне хотелось пить, но надо было чем-то занять руки, для многих женщин это вообще как рефлекс, я не исключение.
— Крепкий, черный, сладкий, — спросила я, доставая банку кофе, — или твои вкусы изменились?
— Что ты, я консервативен. Если уж пришлось по вкусу, стараюсь не изменять… хм, привычкам. — Он наконец отвернулся от спальни.
— Чем обязана? — спросила я, подавая чашку, а вторую ставя на стол перед охотником, тот даже головы не повернул.
— Мне нужен повод, чтобы войти в этот дом? — Он сделал глоток и поморщился, ага, кофе не ахти.
— Зачем? — Я так «искренне» изобразила радость, что он скривился, — я тебя три года ждала, глаз не смыкая, и чудо свершилось! Великий и ужасный под моей крышей! Что прикажете, повелитель? — Я склонилась в издевательском поклоне.
Если бы я не прожила с этим человеком десять лет, поправка «с притворяющимся человеком», а знала лишь по обрывкам разговоров и слухам, то уже валялась бы в ногах, вымаливая прощение за дерзость, и радовалась наличию головы на положенном месте, так как он мог смахнуть ее одним ударом, а потом, сменив залитую кровью рубашку, заняться делом.
Если бы я не прожила с ним десять лет, я бы не сказала и малой части того, что сказала. Этот мужчина знает меня лучше меня самой, знает, как быстро я вспыхиваю и как быстро остываю, а слова остаются. Захотел бы снять голову — давно бы снял. Прошло уже секунд тридцать тишины, а она все еще была при мне.
Но он сделал кое-что похуже, отчего мне резко расхотелось острить. Только что он стоял передо мной, а через удар сердца уже оказывается за спиной и, обхватив рукой за талию, притягивает к себе. Я не вижу его лица, но чувствую тело. Это было еще лучше, чем я помнила. Святые, лучше бы наоборот.
— А если я действительно прикажу? — Голос стал вкрадчивым.
Теплое дыхание на шее, сильные руки и губы, оставляющие огненный отпечаток на плече, там, где хлопковая ткань ночной рубашки съехала в сторону.
Тём как-то сказал, что может сделать со мной все что угодно. Наверное, он прав. Но есть мужчина, который сделает со мной все, что придет в его дурную голову, а я буду благодарить его за это.
Мила? Игорь? Я пыталась уцепиться за эти имена, вернуть контроль над собственным телом, не замечая, как продолжаю все сильнее прижиматься к этому знакомому до последней черточки чужаку.
Тём отбросил мышку и обернулся. Я дрожала. Его ноздри были раздуты, в глазах горели огни, но не красные, а желтые. Не ярость, не предвкушение охоты, не жажда крови, что-то другое. Глядя в них, в их чуждую глубину, я и очнулась. Я в своем доме, в гостиной, постанывая, прижимаюсь к мужчине, который без колебаний оставил меня три года назад, отобрал дочь. Я прижимаюсь к нему на глазах другого хищника, полуодетая, без стыда и стеснения.
Я почувствовала, как горячая краска залила лицо. Я вспомнила о Миле, об Игоре, о том, что этот мужчина ушел от меня, забрав Алису. Сейчас он пришел забрать Игоря, еще одного ребенка у еще одной матери. Будет смешно, если он и есть таинственный Тимур. И горько. Стыд смешался с отвращением к себе.
— Раскаяние — это не так интересно, — протянул Кирилл, отпуская меня.
Тём, получивший молчаливую команду, тут же отвернулся.
— Зачем ты пришел? — Голос звучал хрипло. — Не за этим же?
— Не заставляй меня доказывать обратное, — любезно ответил он. Снова взяв со стола кружку, охотник дернул головой. — Мне тут подали прошение на переселение. Решил лично озвучить твоей гостье ответ.
— И какой? — Я, не удержавшись, посмотрела в сторону спальни, за дверью было тихо.
Будь это простое согласие или простой отказ, он бы не пришел. Ни ради нее, ни ради меня. Я уже давно не тешу себя иллюзиями, давно перестала считать любовниц, слухи о которых разносятся по нашей тили-мили-тряндии быстрее ветра, давно кончились слезы, ушли мечты, оправдания, что я придумывала для него, казались смешными.
— Зависит от того, насколько она хочет жить.
Мы стояли друг напротив друга, глаза в глаза, мои ореховые против его голубых. Я знала, о чем должна спросить, знала, что ответ мне не понравится.
— Очень хочет. — Я обхватила себя руками.
— Тогда все отлично, — он улыбнулся, правда, глаза остались ледяными. — Все, что от нее требуется, это отказ от сына. С нее — отказ, с меня — разрешение.
— Это невозможно.
— Отец заберет ребенка в любом случае. Ты знаешь наши законы.
— Он не твой? Не ты его отец? — Мой голос дрогнул.
— Ревность? Я польщен. И разочарован. Со своим ребенком я буду с момента, когда он впервые откроет свои глаза, и до того, как закроет мои.
Я выдохнула, только сейчас заметив, как сильно сжала кулаки в ожидании ответа. Что ж, уже лучше. Я бы не перестала помогать Миле в любом случае, но так на самом деле легче. Кирилл молчал, глядя в пространство перед собой.
— Значит, так, — он схватил меня за подбородок, рывком поднимая голову, — даю вам время до полудня. На поцелуи, сопли, слезы. Затем она должна отнести ребенка старику. Это и будет ее отречением, ни громких слов, ни подписей на бумагах. Взамен получит разрешение жить здесь. Хочет — пусть остается, хочет — убирается к людям. Ее в любом случае не тронут, я распоряжусь.
— Нет. Никто не посмеет поднять на нее руку, ребенку месяц. Я знаю наши  законы.
— Думаешь? Даже если на кону будущее рода?
— Не понимаю тебя.
— Знаю, — он небрежно провел пальцами по щеке, — иногда я жалею об этом.
На мгновение он прижался лбом к моему лицу и отступил. Я ждала холода, равнодушия, высокомерия, даже похоть в какой-то мере была ожидаема. Но эта мимолетная ласка не вписывалась ни в одну из реальностей: ни в его, ни в мою.
Я растерялась. Кирилл отвернулся. Тём встал и пошел к двери. Разговор окончен.
— Ты можешь поручиться за жизнь мальчика? Можешь дать слово, что ему не причинят вреда?
Он оглянулся и повторил:
— До полудня, — и вышел.
Прекрасная семейная разборка. Он мог бы соврать, но не стал. Самые мрачные предположения вдруг показались не такими страшными, по сравнению с тем, что должно случиться. Он сказал: «будущее рода», нет ничего важнее него. Я села на диван, чувствуя, как меня охватывает отчаяние. Прав был Семеныч, не стоило нам влезать во все это, теперь уже не повернуть обратно, не отступить, оправдания этому даже моя натренированная совесть не придумает.
— Оля!
Я покачала головой. Не сейчас. Мне нужно время, год или два, и я снова смогу смотреть на мир с оптимизмом.
— Оля, кто это был?
— Ты все слышала?
Вопрос был риторическим, едва посмотрев на девушку, я поняла, почему Кирилл так долго смотрел на дверь спальни. Она не спала, и он знал это по стуку ее сердца, по дыханию и шелесту ткани.
— Да. — Мила кивнула. — Кто он такой? Он ведь это не всерьез?
— Ага. Воля и закон, плоть и кровь Северных пределов, повелитель нечисти и страж переходов Седой демон зашел в мой дом, чтобы пошутить. — Я засмеялась, нервно, с надрывом, тем смехом, который грозит перерасти в истерику.
— Ольга, прекрати, пожалуйста. Ты меня пугаешь. — Она села рядом и обняла меня за плечи. — Если ты сейчас не возьмешь себя в руки, мне остается отдать им сына. Без тебя я не справлюсь! Пожалуйста!
— Я тоже не справлюсь. — Вместо улыбки вышла болезненная гримаса.
Я встала и пошла в ванную. Заплакал Игорь, и я слышала, как, пеленая его, Мила что-то рассказывает или уговаривает, перемежая слова всякими «ути-пути». Я оделась и вернулась в гостиную. Часы показывали пять минут одиннадцатого. У нас было меньше двух часов, чтобы найти выход из безвыходной ситуации.
— Зря я притащила тебя сюда, — покаялась я.
— Не скажи, — девушка держала Игоря на руках, он тихонько покряхтывал и был чем-то недоволен. — Там я не дожила бы и до вечера, а здесь смотри-ка, выбор предоставляют.
— Ты могла бы отказаться от сына? — удивилась я.
— Ну, если ему приставят к горлу нож и предложат на выбор — жизнь без меня или смерть со мной, я готова рассмотреть этот вариант.
— Ты сегодня на удивление разумна.
— Я устала плакать. И бояться. — Она стала серьезной. — Знаешь, зачем им Игорь? Есть ли у меня выбор, о котором он говорил?
Ребенок выплюнул соску и уставился на меня с любопытством, почувствовав, как важен ответ для матери.
— Будущее рода, — я вздохнула, — исход лета, отказ поручиться за его жизнь… Жертвоприношение ради процветания клана. Ничего другого не приходит в голову. Нужна жертва, обязательно член семьи, еще лучше ребенок, совсем хорошо — один из наследников. Чем важнее предназначенный на заклание и ближе его родство с главой семейства, тем щедрее, богаче и сильнее станет род в дальнейшем. Чем больше отдашь, тем больше получишь.
— Значит, у Тимура нет других детей?
— Не знаю. Может, и есть, но…
— Он решил пожертвовать тем, которого не знает, который ничего для него не значит. Как и его мать, — закончила она почти шепотом.
— Прости.
— Не извиняйся. Значит, выбора нет, — она стала ходить по комнате. — Уйти мы не сможем?
— Вряд ли, да и куда?
— А Света? — Она остановилась, пораженная пришедшей в голову мыслью.
— Скорей всего, тоже. — Я отвернулась.
— Ира родила?
— Она отказалась от ребенка.
— Значит, остались мы с Игорем. Есть идеи?
Идей не было. Часы показывали половину одиннадцатого.
Мы перебирали варианты бегства, как кухарка крупу, один за другим, даже самые фантастические. Самым реальным было прыгнуть в машину и гнать, пока возможно. Пусть небольшой, но шанс уйти был. Дальше вставали одни знаки вопроса. Главный — куда? Я перебрала все карты в поисках места, максимально удаленного от переходов и северных пределов Седого демона. Нашла. Но проблему это не решило, пока активен артефакт, Семеныч всегда знает, где они находятся. Оставить артефакт — вообще не вариант. Замкнутый круг, бегство без медальона невозможно, а с ним не имеет смысла. На освященную землю податься? Так надо оставлять Игоря, и тогда его заберет отец, а именно этого мы и пытаемся избежать.
Мысли бегали по кругу, и мы вслед за ними. Бежать наобум, без плана — последнее дело, и если святые не явят одно из чудес, мы обречены. Был еще один вопрос, который я пока побоялась произнести вслух, но который занимал меня не на шутку. После того как я помогу Миле, смогу ли вернуться? И как быстро из меня вытянут подробности нашего побега? Куда ни кинь — всюду клин. Малыш заснул, и Мила понесла его в спальню.
Одиннадцать.
Я на минуту закрыла глаза, а когда открыла, в комнате никого не было. Я вскочила, гостиная была пуста. Нехорошее предчувствие горьким привкусом разлилось по языку. Я бросилась в спальню. Никого, лишь детские вещи разбросаны по кровати да тихонько от сквозняка постукивают ставни. Я подошла ближе, так и есть: окно не заперто, лишь прикрыто. Я стукнула кулаком по подоконнику и кинулась обратно в гостиную.
Двенадцать десять.
Я затрясла головой. Невозможно. Я не спала. Я не могла заснуть, даже если бы захотела, не в такой ситуации. Что-то произошло! Каким-то образом они устранили меня на целый час. А ведь мы поверили. Я поверила Кириллу, что у нас есть обещанное время. Паника отвратительными холодными пальцами забиралась внутрь, заставляя дрожать, сердце билось в ушах грохотом барабанов.
Мила доверилась мне, и доверила самое дорогое, а я подвела ее. Они забрали девушку, и если она не откажется от сына, умрет. Они оба умрут. Без раздумий я пошла к выходу. На крючке у двери на кожаной петле чехла висел охотничий нож, подарок Пашки, черная кожаная рукоять, дымчатое навершие, лучшая сталь в этой половине мира. Жаль не серебро, но времени лезть в тайник не было, его у меня украли. Что-то кольнуло в висок, когда я подумала о ядовитом металле, но я отмахнулась, для головной боли времени не было. Я сдернула ножны, боец из меня по-прежнему никакой, я не врала Миле, учить некому. Но какое это имеет значение?
Я вышла на улицу. Никого. Ничего. Тишь да гладь. Я побежала к центру села, постоянно оглядываясь. Ни одна душа не показалась на глаза, ни одна дверь не скрипнула, не дрогнула ни одна занавеска. Юково затаилось. Распоряжения хозяина здесь исполняют четко и без лишних вопросов.
Уроды! Прихвостни! Ненавижу! Там молодая женщина борется за жизнь сына и собственную, а они послушно сидят по норкам, как приказал кот.
— Трусы! — Крикнула я, и эхо отразило слова от равнодушных стен. — Чтоб вы все провалились! Чтоб под вами алтарь раскалился! Чтоб… а!
Я махнула рукой. Плевать. Плевать на всех. Я побежала, не замечая, как по щекам стекают слезы. Дверь в дом старосты я распахнула ногой, похоже, перенимаю местные привычки, жаль, разнести тут все сил не хватит. Прихожая, коридор, кабинет, седая голова, ни бумаг, ни книг, чистота древнего стола и пустая люлька у окна. Она-то и стала последней каплей.
— Ольга? — успел удивиться Семеныч, прежде чем я прыгнула, сначала на стол, потом на старика.
Не упали мы вместе со стулом, потому что спинка ударилась о стеллаж с книгами за спиной старика. Досталось и его затылку, но не так сильно, как хотелось бы. Нож я приставила к горлу, к дряблой, словно тряпочной коже, под которой быстро билась жилка. Мне никогда раньше не приходилось резать глотки, и я замешкалась, рука дрогнула, лезвие сместилось. Урок на будущее: решилась — бей сразу, и не раздумывая. Второго шанса ведьмак не дает никому, я не исключение. Невидимая сила подняла меня в воздух, перевернула и швырнула на шкаф.
На шее старика осталась длинная тонкая полоса, быстро набухающая кровью, а он уже был на ногах, зажимая рану рукой. Фонтана крови, как ожидалось, не наблюдалось. Жаль.
— Ольга, чтоб тебя черти взяли, ты взбесилась?
Я медленно собрала руки и ноги в кучу и, не обращая внимания на боль, встала, раз смогла, значит, ничего не сломано, а остальное подождет.
— Где они? — Не слова, а гневный рык. — Куда ты их дел? Они еще в доме? — Я развернулась, намереваясь пронестись по некогда восхищавшему меня дому ураганом и найти Милу и Игоря.
Но вместо этого уткнулась во что-то внезапно появившееся в проеме. В кого-то.
— У нее нож, — предупредил Семеныч.
Я успела занести руку для удара, прежде чем ее схватили, выкрутили. Лезвие с тихим стуком ударилось о кирпично-красный ковер.
— Пусти, — взвизгнула я от боли, пытаясь добраться до застывшего равнодушного лица охотника и расцарапать в кровь.
Ногти у меня, конечно, самые обычные, человеческие. Плохо. Так же молча и деловито мне зафиксировали вторую руку.
— Что с ней? — спросил Тём.
— Не имею ни малейшего представления, — старик пробормотал себе под нос какую-то тарабарщину и отпустил руку, на горле осталась розовая полоса новой кожи.
— Где они? Сдал их хозяину? Выслужился? — Я плюнула в охотника, но по закону подлости не попала.
Я проиграла. Мы проиграли, и цена этой игры — две жизни.
— Замолкни, — он встряхнул меня так, что клацнули зубы. — О чем она? Где девка и щенок?
Староста прочистил горло.
— Я не вездесущ. Был приказ ждать тут. Я жду.
— А кто меня на целый час выключил? Скажешь, святой дух? Зачем вам этот спектакль? Имейте смелость хотя бы признаться, трусы. Сколько вас было на одну девушку? Двое? Трое? Герои! Чертовы твари! — Я захлебнулась слезами.
В кабинете повисла тишина.
— Н-да, перестарался хозяин, у нее совсем крыша поехала, — резюмировал староста.
— То есть девка не приходила? — спросил охотник.
— Нет.
— Идем. — Ветер потащил меня за собой.
— Надеюсь, ты догадался кого-нибудь у дома оставить? — пробормотал Семеныч.
Староста шел следом, глаза лихорадочно блестели, от стариковских манер и жестов, которыми он так часто радовал нас, не осталось и следа. Размашистый, уверенный шаг. С ветром ему не сравниться, а вот с молодым мужчиной — запросто.
— Догадался, — мы вышли на улицу, Тём отпустил руки и толкнул с крыльца, — топай, живо.
Я потерла запястья, где уже наливались багровые синяки, и пошла вперед. Происходило что-то странное, не только для меня, но и для охотника и старосты. Мы возвращались к моему дому, а вслед нам раздвигались шторы, открывались двери, несся испуганный шепот, давили в спину любопытные взгляды. Они все слышали, и теперь не видели смысла таиться, теперь они хотели знать концовку этой истории. Сорвет ли мне резьбу окончательно? Или накрутят новую гайку да покрепче?
Дом так и стоял с распахнутой дверью. На крыльце нас ждал Веник.
— Ну, — рыкнул Тём.
— Никто не входил и не выходил. Девчонка ни с того ни с сего стала метаться. Время вышло, я залез в окно. Но ни второй девки, ни ребенка. Эта завыла, схватила железку и убежала. Все.
— Уверен? — Взгляд охотника был тяжелым как кирпич.
— Смотри сам, — гробокопатель отступил от входа, — если я ошибся…
— Я тебе хребет вырву, — пообещал Тём.
Веник пожал плечами. Сомневаюсь, что заложившие душу после обращения способны испытывать страх. Голод? Да. Самосохранение? Конечно. Желание? Почему нет. А страх? Падальщик знает: если перейдет дорогу ветру, то умрет, но боится ли он смерти? Вряд ли.
— Найди баюна, — отдал приказ охотник.
— Она не врет, — ответил Веник.
— Найди.
— Вера в свои слова — одно, истина — другое, — Семеныч кивнул гробокопателю, и тот спрыгнул с крыльца.
В доме было по-прежнему тихо. Ветер толкнул меня к дивану и стал методично обшаривать комнаты. Больше всего его заинтересовала спальня, там запах Милы был наиболее силен. Я услышала, как хлопнули ставни, охотник выбрался на улицу и продолжил поиски там.
— Ольга, — позвал староста, и я нехотя повернулась, — я ничего не делал. Я тебя не усыплял. Я сидел и ждал, когда мне принесут ребенка. Либо она, либо…
— Кто?
— Веник. Как только вышло время, он должен был, хм, разрешить ситуацию.
— «Разрешить ситуацию». — Я попробовала эти слова на вкус. — Самому не противно?
— Я тебе больше скажу, — он не обратил на мои слова ни малейшего внимания, — здесь не применяли никакую магию.
Вот теперь во мне проснулся интерес. Не дубиной же меня огрели?
— А раз так, — он пододвинулся, а голос стал мягким, — пора рассказать правду. Сейчас, пока не пришел Ленник. И я обещаю, Тём тебя не тронет. Пусть хозяин сам решает твою судьбу, уж на это моих полномочий хватит. Ну? — поторопил он.
— Хреновый из вас ведьмак, — ответила я, откидываясь на спинку и закрывая глаза, — ничего-то вы не можете.
— Как знаешь, — грустно сказал старик.
Меня дернули за волосы, из глаз брызнули слезы, я взвизгнула и оказалась лицом к лицу с рассерженным охотником, не надо быть провидцем, чтобы понять: поиски закончились ничем. Ветер лучший в своем деле, тот, кто изначально предназначен выслеживать и охотиться на нечисть. И его провели. Он в ярости. Отыграется, скорее всего, на мне.
— Значит, никакой магии?
— Ни малейшего следа, ни на доме, ни на ней. — Семеныч отступил.
— Найди их по артефакту, — сказал Тём, и его глаза сосредоточились на мне. — Слушай сюда. Ты все расскажешь. Наизнанку вывернешься, но девку сдашь. Соврешь хоть раз, вырву язык, несмотря на то что он когда-то нравился хозяину.
— В этом нет никакой необходимости, — вмешался третий голос.
Охотник отвернулся, староста уже ушел, вместо него в комнате стоял другой мужчина. Я впервые увидела нашего сказочника так близко. Среднего роста, плотного телосложения, еще немного, и его назвали бы полным, но пока выглядит крепким, загорелый, черноглазый и черноволосый, но черты лица настолько славянские, что назвать его уроженцем солнечной республики язык не поворачивается. Лёник сел напротив и закинул ногу на ногу, пыльные сандалии, пыльные пальцы с давно нестриженными ногтями.
Я подмечала ненужные и несущественные детали, потому как боялась поднять глаза, казалось, один взгляд на психаря, и я потеряю себя.
— Тём, Тём, — попенял мужчина, — опять запугал человека, она же посмотреть на меня боится, — охотник тут же схватил меня за волосы и рванул голову наверх, не оставляя выбора, кроме как встретиться взглядом с баюном. — Как об стенку горох, — вздохнул тот. — Я такой страшный? — Это уже мне.
Я молчала, ветер выпустил волосы. По ощущениям, с меня едва не сняли скальп, так болела кожа.
— Ольга, успокойтесь, — он сцепил пальцы на колене. — Я ничего не буду делать. Оно мне надо? Отдыхал на террасе, пил холодное пиво, нет, прибежали, вытащили. Теперь сижу тут в шортах и майке с Микки-Маусом, по пиву скучаю. Хотите пива, Ольга? Закончим, и ко мне, договорились? — Он улыбнулся так искренне, что не ответить было невозможно. — Тём знает, что вы тут ни при чём.
Мы с охотником уставились на Ленника одинаково удивленными взглядами, он со злостью, я с сомнением.
— Не веришь? Зря. Сидишь на диване, целая и невредимая, по-прежнему красивая, я тебя на пиво зову. Ни царапин, ни синяков, ни истерики. Глаза, ногти, зубы на месте… и ты еще думаешь, он считает тебя виноватой? — Мужчина покачал головой. — Ему еще перед хозяином оправдываться, тут за любую соломинку ухватишься.
Ветер зарычал.
— Как думаешь, какое наказание придумает для него хозяин? — Лучики лукавых морщинок разбежались от уголков его глаз.
Я попыталась представить, что может придумать Кирилл, и мысли разбежались, не в силах охватить все варианты. Фантазировать на эту тему было приятно. Когда я добралась до варианта с колодками и позорным столбом, меня дернули за волосы. Ветру это не понравилось, и он вернул меня в реальность.
— Расскажи ему, что у вас произошло, — попросил мужчина, — надеюсь, тогда он отстанет от нас обоих.
«И все?» — хотелось спросить мне и рассмеяться. Смысл отказывать в этой вежливой просьбе? Все бы так со мной разговаривали. Баюн не баюн, скрывать мне нечего. И я рассказала. Пару раз, в особо впечатляющих моментах срываясь на эмоции.
Ленник с улыбкой кивал, сочувственно клал руки на плечи, когда я вскакивала и начинала повышать голос, протянул салфетку, когда начала всхлипывать. Классный дядька.
— Зрачки не расширены, — повернулся он к Тёму, когда я закончила и сидела, шмыгая носом. — Она все рассказала. Больше похоже на заклинание изъятого времени. Ты много знаешь таких умельцев? Я, кроме хозяина, никого.
— Заткнись. — Настроение охотника ухудшалось на глазах, хотя казалось, куда уж хуже. — Семеныч не нашел следов.
— Это всего лишь значит, что работал кто-то уровнем повыше его.
— Нажми. Пусть расскажет, где девка.
Ленник вздохнул и развел руками, мол, видишь, с кем приходится иметь дело.
— Оля, ты знаешь где Мила? — серьезно спросил он.
И, прежде чем я успела задуматься над ответом, замотала головой, да так отчаянно, будто от интенсивности движений зависит его суждение обо мне.
— А ребенок?
Я продолжала мотать головой, еще немного, и я не смогу остановиться.
— Нажми сильнее, — приказал Тём.
— Очень жаль, Оля, — баюн состроил скорбную мину, — мы оба знаем, что попадись они нам, их не ждет ничего хорошего. Но есть вещи и похуже смерти. Посмотри на меня.
Не просьба, приказ. Я дернулась, словно кто-то потянул за привязанную к голове веревочку.
— Знаешь, как долго длится агония?
— Мой рекорд сто двадцать часов, — вставил Тём.
— И как долго можно кричать?
— Если давать передышки минут по пять и если не сорвет голос, то часов семь, — просветил охотник.
— Нам не нужны ни ее боль, ни ее крики. За мальчишку ветер вообще отвечает головой, он нужен живой и здоровый. А за кого-то другого не поручусь. Защитить ни себя, ни сына она не сумеет. Закон о матерях не всегда, знаешь ли, работает, иногда голод и ярость застилают разум. С кем она сейчас? Где? Легкая добыча. Если начнут с матери, ребенок уловит каждый штрих ее боли, они будут кричать вместе.
Я дернулась, показалось, что вдалеке вскрикнул ребенок. Я прислушалась. Нет, ничего, послышалось.
— Или первым будет мальчик, тогда мать будет смотреть, как с каждым вздохом из него выходит жизнь. Она будет кричать.
Женский визг резанул по ушам. Я вскочила.
— Вы слышали? Кто-то кричал?
— Возможно. — Ленник кивнул. — Но мы не знаем, где она. Скажи, Тём вытащит и девушку, и мальчика, куда бы они ни угодили.
Она закричала снова. И снова. Каждый новый крик был хуже предыдущего. Я зажала уши руками, человеческое существо не должно издавать таких звуков, от первого же у него остановится сердце, от ужаса, страха и боли, звучащих в нем.
— Мы можем помочь, — убеждал мужчина.
В уши тут же ударило отчаянным «помогите» и заплакал ребенок. Пронзительно и горько.
— Они попали в большую беду, но мы можем помочь, скажи… Тём?
— Я любому горло вырву, но верну их. Плевать, отказ не отказ, выкину девку к людям, пусть живет.
Крики усиливались, и я знала, что это Мила, так как в одном из них я услышала отчаянный зов: «Ольга!»
— Они кричат! Вы слышите, они кричат! Им больно!
— Мы остановим это, скажи, куда идти. — Мужчина выпрямился и подался вперед. — Мы поможем, скажи, где они!
Куда идти? Я в панике посмотрела на Ленника и бросилась к выходу, вернее, лишь дернулась, но клубящаяся, как грозовые облака, тьма его глаз не дала мне сделать и шага.
— Куда?
Ребенок захлебнулся, женщина взвизгнула очередным «кто-нибудь». Я зажимала уши ладонями, но крики лишь усилились.
— Я не знаю! — взвыла я, падая на колени и закрывая руками голову. — Я не знаю! Не знаю! Не знаю! Не знаю!
Это нужно было остановить. Крики ввинчивались прямо в голову. Я не могла сказать им то, что они хотели, не могла помочь, не могла бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше. Но была согласна на любую цену, чтобы это прекратить.
— Найдите их, — заплакала я, раскачиваясь из стороны в сторону. — Найди! Возьми след, какой из тебя охотник, если ты человека выследить не можешь!
Я застонала, не в силах больше выносить детского плача, повалилась на пол и свернулась клубком.
— Найдите их! Найдите их! Пусть перестанут, — просила я, всхлипывая.
— Все, ветер. Ты видишь, она сама хочет их найти, — раздался откуда-то сверху голос Ленника. — Очень хочет, но не может.
Крики стали истончаться, будто их источник уходил все дальше и дальше. А потом кто-то повернул рукоять, и все звуки смолкли, на уши обрушилась ласковая тишина.
— Убедился?
Ответом ему было низкое рычание.
Я осторожно убрала руки с головы. Ничего. Открыла глаза. Рядом стоял Тём, взгляд горел яростью, но он ее сдержал, пока, отвернулся, перешагнул через меня и пропал из виду.
Зазвонил телефон. Простой звук, поразивший меня своей обыденностью. Ленник достал из кармана трубку, встал и отошел, что-то и кому-то отвечая. Я не вслушивалась. Все, чего я хотела, это лежать вот так, в тишине. Но с моими желаниями не считались. Ну, почему они не могут убраться к себе и там решать свои большие мужские проблемы, оставить, маленькую, меня в покое.
— Я знаю, где они. — Голос Семеныча доносился от входной двери.
— Где? — Тём развернулся к вошедшему старосте.
— В filii de terra,  — вместо него ответил баюн. — Меня вызывают, нужно убедиться, что они те, за кого себя выдают.
Я уцепилась за диван и подняла голову. Охотник посмотрел на Ленника, на Семеныча, на меня, беззвучно оскалился и пнул стул, отшвырнул от себя стол, монитор грохнулся об пол, клавиатура взлетела и приземлилась на кухонную плиту, мышь повисла на шнуре, зацепившись за ножку. Еще один яростный удар — и еще один, системный блок, стоящий на полу падает. Ветер пинает и пинает бессловесное устройство, мелкие куски пластика разлетаются по ковру.
Я отвернулась, вытирая лицо руками. На пальцах остались темно-красные разводы, из носа шла кровь. Что ж, это лучше, чем быть для охотника игрушкой для битья.

Геронтопсихиатрический центр не изменился. За прошедшие два с половиной месяца внешнего круга листва пожелтела, с реки тянуло сыростью, начало октября баловало нас мелкими, но частыми дождями.
Лето закончилось дней пять назад. Как бы ни расходились пути нашего времени и человеческого, погода была у нас общая, как и время года, я даже подозреваю, нам светило одно и то же солнце. Разве что встает и садится оно с разной частотой: для нас реже, для людей чаще. В нашем году тоже триста шестьдесят пять дней, но за эти дни в нашей тили-мили-тряндии десять раз лето сменится осенью, осень зимой и десять раз к нам заглянет весна. Мы давно привыкли, что лето пролетает дней за десять, как и осень, и зима, и весна. Время не шло, для нас оно летело, поэтому мы так торопились жить.
Свое «правильное» летоисчисление вели правители, вернее, их историки, архивариусы и летописцы. Простая нечисть жила по человеческому времени и не тужила. Дни, месяцы, годы отсчитывались по обычному календарю, пусть они и мелькали секундами.
Для меня прошла неделя. Семь дней — и уже разгар осени. Небо заволокло тучами, солнце то и дело скрывалось за серой пеленой, разрастающейся до горизонта. Меня больше не беспокоили, не извинились, конечно, но кое-какие изменения я почувствовала. К примеру, мне без проблем разрешили очередную авантюру, до которой я додумалась, целыми днями лежа на диване, морща лоб и гоняя тоску в полном одиночестве. Пашка, вернувшись в Юково, нанесла дежурный визит и предпочла держаться подальше от моего дома и поближе к своему. Седой демон вернулся в Серую цитадель. Тём если и был наказан, то это никак не сказалось ни на внешнем виде, ни на поведении.
В filii de terra  нет телефонов. Там они не работают, так что набирать номер мобильного Милы не имело смысла. Еще один мертвый номер в списке контактов. Вряд ли Мила сможет покинуть землю детей до того, как Игорь вырастет. Если хочет жить, конечно.
Я припарковалась рядом с на удивление знакомым темно-синим «Пассатом». Знать бы, к чему эта встреча, в последнее время в нашей тили-мили-тряндии меня принято сторониться. Я вышла под моросящий дождь, накинула капюшон. Падальщик привалился к дверце.
— Привет, — поздоровался он.
Я подняла бровь и ничего не ответила, с сомнением приглядываясь к Венику. Ничего хорошего такая встреча не сулила, неужели старик отозвал разрешение?
— Голова у тебя железобетонная, — он усмехнулся, — когда ж тебя пробьет-то?
— Давай без загадок, — попросила я. — Говори прямо, чего надо?
— Учиться с ножиками обращаться еще не передумала?
Я молчала.
— Могу помочь, — он встрепенулся, — только уж извини, не на серебре. Прошлого раза более чем достаточно.
Мужчина задрал рукав до локтя. На внутренней стороне руки ярким пятном ожога горел отпечаток широкого лезвия.
Это было подобно пробуждению, сквозь странный сюрреалистический сон прорвалась реальность. Ничего нового в голове не появилось: ни откровений, ни воспоминаний. Они всегда были там. Память никто не изымал. В этих коридорах и хитросплетениях событий стояло зеркало, и каждый раз, когда от меня требовали правды, я подходила к нему вплотную, видела и не видела, коридор продолжался, но нужного воспоминания не было. Я не могла озвучить то, чего не было, как бы меня ни просили, как бы ни уговаривали, как бы ни пытали. Как же мы рисковали. Без страховки, без запасного плана, без гарантий.
Я смотрела в карие с серыми крапинками глаза Веника и никак не могла поверить, что у нас все получилось. Мы все живы. Святые! Я закрыла глаза…

…думай, думай, — скомандовала я себе. Раздавшийся в тишине дома треск заставил меня подпрыгнуть. Девушка вскрикнула, Игорь тихонько захныкал.
В спальню, минуя дверь, на которую я сейчас смотрю, можно попасть через окно. Похоже, для разнообразия мне сломали раму, а не дверь.
Я сидела на диване, и потому первым делом дернула на себя подлокотник. Под декоративной панелью была узкая, как пенал, ниша, в темноте которой поблескивало серебро. Я схватила охотничий нож, он был крупнее стилета, а значит, нанесет больше вреда. Иллюзий я не питала, друзья через окно не ходят, разве что соседи…
В комнате Веник прижимал Милу к кровати, зажимая рукой рот, рядом недовольно сучил ножками ребенок, он был не в восторге от пробуждения.
Я кинулась на гробокопателя, он закрылся рукой, другой, продолжая сдавливать девушке лицо. Не будь я такой неумехой в обращении с оружием и не надень он в этот жаркий день футболку с коротким рукавом, все могло сложиться по-другому. Он ждал удара режущей кромкой и без сомнения выбил бы нож из рук. На что он не рассчитывал, так это на серебро вместо железа и на неловкость нападающего, вместо колющего удара я стукнула плашмя. Без понятия, как это у меня вышло, слишком все было быстро. Падальщик зашипел, отпрянул от девушки, поддерживая обожженную руку второй. Мила пискнула и перекатилась на другую сторону кровати, схватив малыша, который, оказавшись на руках у матери, довольно крякнул.
— Убирайся, — рявкнула я, голос дрожал, смазывая все впечатление.
— Обязательно. Рад, что вы можете позволить себе отказаться от помощи…

…Я выдохнула, возвращаясь в реальность. Заново переживать испуг и ту дрожь в голосе и теле было не очень приятно, сердце бешено стучало о ребра.
— До сих пор не верю, что мы доверились тебе.
— Не ты. Мила. Ты угробила бы их обоих, и сама сгинула.
Я покачал головой…

…Он оказался передо мной в долю секунды. Я знаю, как быстра нечисть, но это нисколько не уменьшает ужаса, когда мужчина крупнее тебя раза в два, делает скользящий шаг и бьет. Все это за долю секунды, даже моргнуть не успеваешь. Я схватилась за ушибленную руку, как секундой ранее гробокопатель. Веник с невозмутимым видом отшвырнул серебряный нож под кровать. Он бил наверняка и не по лезвию, а по руке. Святые, больно.
— Давай его хотя бы выслушаем, — попросила Мила.
— Он напал на тебя, — в изумлении повернулась я к девушке.
— Она собиралась заорать, — пояснил падальщик и сел на кровать, — теперь поговорим…

…и положила внезапно занывшие руки на крышу машины, мокрый металл приятно холодил кожу.
— Ты просто мастер красноречия, раз уговорил нас на эту авантюру.
— Я сказал правду. Понравилась вам она или нет, мне плевать…

…поверить в то, что гробокопателю не наплевать, было сложно, почти невозможно.
— Зачем тебе помогать? — Я сделала пару шагов к Миле, что, конечно, не укрылось от падальщика.
— Лирику — про то, что я раньше был человеком и мне жаль пацана, можно опустить? — Он был ироничен.
— Опусти.
— Меня обманули, — он заворчал, — обманули те, кому дать сдачи в открытую я не могу, разные весовые категории.
— В чем? — спросила Мила.
— Мне обещали твою подружку.
— Катю? Но она же умерла.
— Все правильно, — я скривилась, — ему обещали ее труп.
— Но… — девушка зажала рот рукой.
— Сегодня я узнал, что ее кремировали, — грустно сказал падальщик.
— Погодите, — она зажмурилась на несколько секунд, — я не хочу думать о трупе, обо всем этом, пожалуйста, ее не могли кремировать на следующий день после смерти.
— Мы в кроличьей норе, — грустно улыбнулась я, — там прошло уже дней пять, так что могли, — я вновь посмотрела на соседа и зло поинтересовалась. — Компенсировали?
— Обижаешь, хозяин заботится о своих холопах, — он вернул сарказм, и, надо сказать, у него вышло лучше, — заменили. На нее, — гробокопатель указал на девушку…

…я вспомнила, как растерялась Мила.
— Почему тебе так не нравился этот обмен? Не подумай, что я жалуюсь, интересно, а тогда совсем не было времени задавать вопросы. — Я посмотрела на Веника.
— Ту я пробовал. Ту хотел. Эту нет, — он хмыкнул, — считай это вкусовым предпочтением.
— Не знала, что тебе вообще требуется разрешение на «трапезу», — вышло резко и не очень вежливо.
— Да нет, не требуется, — он поднял глаза в пасмурное небо, — у меня лимит на два… хм… «блюда» в сезон, по нашему времени — в декаду. Есть правила: не раскапывать могилы на одном кладбище два раза подряд, не воровать из морга, не привлекать внимания людей. Да и если переешь, может кровь в башку ударить, всемогущим себя почувствуешь. Эта шла сверх нормы. Бонус.
Гробокопатель смотрел на меня без неловкости, стеснения или угрызений совести. Он не скрывал свою суть, ему плевать на мои мнение и принципы. Так же он смотрел тогда и на Милу, прямо и открыто, не желая прикрывать истину словесными изысканиями…

…девушка закусила губу и тихо спросила:
— Что вы предлагаете?
— Бежать.
— Куда? — Я фыркнула: можно подумать, без него мы бы до этого не додумались.
— В filii de terra. 
А это была уже пощечина. Моей сообразительности. Моему желанию спасти девушку и ребенка. Впервые закралась мысль о том, что я не знаю падальщика, смотрю и не вижу, от него я ожидала любого подвоха, но не реальную идею, как спасти ребенка.
— Это «земля детей», — сказала я Миле, и выругалась. — Некогда объяснять, поверь, это что-то вроде школы, места, где нельзя причинить вред ни одному ребенку.
— Волшебная школа? — в голосе девушки слышалась улыбка.
— Можно сказать и так.
— А этот ваш «хозяин», — она с трудом произнесла последнее слово, — не прикажет выгнать нас оттуда? Или Тимур вдруг решит Игоря вроде как на каникулы забрать?
— Нет, — сказали мы одновременно.
— Там нет каникул, — пояснила я, — по нашим законам, до десяти лет ребенка воспитывает мать, если она не отказалась от него. И если она жива.
— Хозяин не станет вмешиваться, — добавил гробокопатель. — Если он создаст прецедент, хитростью вытащив одного ребенка, о какой безопасности для остальных может идти речь? О какой школе? Детей разберут по домам в течение часа. Повелитель не станет рисковать будущим всех родов ради одного.
— Так, в filii de terra  из дома не попасть, нужно открытое место для движения по спирали, — во мне проснулась надежда, а вместе с ней и жажда действий. — Собирайся, — скомандовала я девушке и выскочила в гостиную.
Одиннадцать двадцать пять.
Я схватила сумку, вытряхнула из нее ключи от машины и бегом вернулась в спальню. Веник все так же безучастно сидел на кровати и, казалось, разглядывал цветные фотки на стене.
— За домом кто-нибудь приглядывает? — спросила я падальщика — почему нет, раз у нас тут всеобщая любовь и доверие.
— Приглядываю. Я, — он встал. — Если что-то пойдет не так, я должен убрать ее и забрать ребенка. Если уж совсем «не так», поднять тревогу. Кстати, твоя машина не заведется…

…гробокопатель посмотрел на «Шкоду».
— Смотрю, ты ее уж отремонтировала.
Я пожала плечами.
— Ты нарушил приказ хозяина, а значит, уже мертв. — Я вгляделась в карие глаза. — С силой Седого не шутят.
— Никто не может ослушаться хозяина, — падальщик усмехнулся, — я не исключение, хотя бы потому, что Седой не отдавал мне ни одного. — Мужчина издевательски скривился.
Нечисть хитра и изворотлива. Иногда настолько, что у нее выходит обмануть саму себя. И этим спасти жизнь.
— Зачем ты хранил велосипед?
— Ну, наверное, чтобы при случае прижать тебя к стенке, угрожать, найти твоего пацана по запаху. Цени, какой возможностью я пожертвовал.
— И ради возможности щелкнуть охотника по носу, — добавила я…

…разочарование, готовое перерасти в отчаяние. Ну почему они всегда на шаг впереди нас?
— Пешком от Тёма не уйти, — горько сказала я. — Ветер нас наизнанку вывернет.
Я бросила ключи на пол. Одиннадцать тридцать.
— Вывернут всех, кто в этом замешан. — Падальщик потянулся плавно, мягко, под кожей перекатывались мышцы, будь он обычным мужиком, отбоя бы от баб не было, вон как Мила смотрит. — Значит, надо убедить его в обратном или сделать так, чтобы он сам себя убедил.
— Следы не скроешь, — покачала головой я.
— Следов не будет, — сказал Веник и тут же скомандовал Миле, — чего стоишь, открыв рот? Тебе сказали собираться!
Девушка вздрогнула, положила Игоря на кровать и взялась за сумку.
— Есть этот, — он изобразил руками, — рюкзак-переноска? — Она кивнула. — Надевай. Ольга, открой окно.
Я покосилась на гробокопателя, глупо думать, что он хочет заманить меня к окну и выкинуть из него. Захотел бы и так выбросил. Но я все равно думала, ждала подвоха от каждого жеста, слова, от самого его присутствия. Я сделала пару шагов и потянула за раму. К подоконнику была прислонена изогнутая трубка велосипедного руля.
— Твой?
— В лесу нашел, пацана какого-то, запах почти выветрился. — Сосед сощурил глаза и добавил: — Ребенка сажаешь в эту штуку, сама на велик — и вперед на северо-запад. Туда, — он указал рукой, заметив потерянный взгляд Милы, — до озера по прямой минут пятнадцать, тебе в объезд. К домам не приближайся! Если доедешь, ждешь меня там. Без суеты. Тихо и молча.
— Стоп, — возмутилась я, — почему тебя? Ну, нет. Он тебя там сожрет тихо и молча, без суеты, — я повернулась к Миле, которая сажала ребенка в кенгурятник, малыш недовольно покряхтывал.
— Я могу сделать это и здесь, без всяких сложностей.
— Чертов трупоед!
— Глупая подстилка, когда ж ты думать-то начнешь!
— Перестаньте! Пожалуйста, перестаньте, — попросила Мила с самым несчастным выражением лица, мальчик сердито засопел.
— Решать в любом случае ей, — сразу успокоился Веник, — не тебе.
— Мила… — начала я.
— Хватит, — попросила девушка, — я словно в каком-то сне, вот открою глаза — и все кончится. — Она действительно зажмурилась. — Вместо ребенка я родила звереныша, бесконечно дорогого и любимого, но все же. Перенеслась в параллельный мир, и теперь поедатель трупов и женщина, которую я знаю чуть больше суток, спорят, кто отведет меня в волшебную школу. — По ее щекам потекли слезы. — Где моя дорога из желтого кирпича и волшебные башмаки?
Веник показал большой палец, я замешкалась. От человека, ради которого рискуешь жизнью, ждешь чего-то большего, нежели «женщину, которую знаешь больше суток», впрочем, истина в ее словах была.
Одиннадцать сорок.
— Бесполезно, — я мстительно посмотрела на гробокопателя, — велосипед тоже оставляет следы.
— Их не будет, — повторил падальщик, — поверь тому, кто имеет в должниках лешака…

…усмешка, скривившая мои губы, вышла горькой.
— Мы тебя недооценивали. И я, и Тём, и Кирилл, и Семеныч. Ты хитрый, изворотливый, предусмотрительный сукин сын.
— Комплименты? Я тронут, — Веник тряхнул головой, во все стороны разлетелись холодные капли.
— Почему ты пощадил лешака? Ты что-то знал? Предполагал?
— Лесть — это перебор. — Гробокопатель оскалился. — Дураков не ем, боюсь заразиться. Этот идиот заключил с девкой договор, ему ребенок — ей деньги.
— Тебе перечислить всех, кто вляпался подобным образом.
— Дура, — вышло даже ласково, — почему же тогда наши дома не полны детей, filii de terra  не лопается по швам и мы трясемся над каждым? Думаешь, мало подстилок, готовых и за меньшие деньги на что угодно?
Я обиженно отвернулась. Знаю, гордиться тут нечем, но ведь есть такие, как я, обнаружившие кругленький счет в банке спустя десять лет, или Мила.
— Потому, что мать должна хотеть этого ребенка, должна зачать и родить от того мужчины, которого сама выбрала, а не от незнакомца с контрактом в руках. Иначе ребенок не будет «нашим», он родится человеком.
— Лешак забрал обычного ребенка, место которого среди людей? — поразилась я. — И ты не остановил его?
— Нет.
— Святые!
— Они тебя не слышат. Они давно уже никого не слышат…

…я услышала собственный стон. Все, сдаюсь. Пусть делает что хочет. К черту логику, давайте еще и лешака к делу пристроим, а что, чем больше народу, тем лучше, может, тогда и Тёма? И Кирилла?
— Следов не останется ни магических, ни физических. Лешак здесь даже не появится. Это не заклинание, природу просят, а не заставляют. Просить можно из любой части леса. Трава распрямится, цветы поднимут головки и стряхнут ароматную пыльцу, перебивающую любой запах.
— Раз следов не будет, с ней могу пойти и я.
— У тебя будет свое, не менее веселое задание, — хмыкнул гробокопатель, — развлекать нашего охотника и остальную компанию…

…я прислонилась лбом к холодному металлу и пробормотала:
— Ветер мог разрезать меня на части с тем же результатом.
— Ты сама согласилась. — Веник был равнодушен.
— Знаю. Иногда я сама себя не понимаю…

…я почувствовала, как внутри завибрировала тонкая струна, сразу захотелось в туалет.
— А если допрашивать будет не только Тём, хотя мне и его за глаза?
— Надеюсь на это, — падальщик достал из кармана маленький сверток из зеленых листьев.
— А меня? В этой «филей как там» тоже будут спрашивать? И что говорить? — заволновалась Мила.
— Правду и ничего, кроме правды, — он развернул лист, в котором лежало три капельки оранжевой смолы.
— Янтарь забвения.
— Опять лешак?
— Не сомневайся, он мне свой долг по полной отработает. К допросу привлекут баюна, к гадалке не ходи. Знаете, как работает сказочник?
Я покачала головой.
— Я даже не знаю, кто такой «баюн», — ответила Мила.
— Если кратко, этот парень расскажет историю, войдет в доверие, и отказать столь замечательному человеку в пустяковой просьбе вы не сможете, сами все выложите. Допрос первой ступени самый легкий. Вторая ступень — «подавление воли», приказ, для более серьезных просьб, которые вызывают у тебя инстинктивное неприятие. И последняя, третья ступень — «питание разума», иллюзия, рожденная в голове вызывает неподдельное желание помочь баюну, не простое выполнение приказа, а жгучее стремление сотрудничать. Прямое вторжение в разум очень опасно, иногда иллюзия вытесняет все остальное. Был человек — стала пища.
— Все, считай, мы прониклись, — я поежилась, Мила побледнела, — говори, что придумал.
— Мы не будем врать. Мы не будем помнить.
Веник раздал нам по теплой капельке, внутри которой горело маленькое солнышко. Магия леса, магия природы, практически не обнаружима, чтобы найти, надо знать, что искать.
Одиннадцать сорок пять.
Времени нет, как и выбора. Я не смогла ничего придумать, чтобы помочь Миле, это сделал Веник. Он прав, решение за ней, и глядя, как она берет в руки сумку, я поняла, что она уже приняла его. Что ж, ни пуха ни пера!
— Идем до конца, — сказал он, — провалится один — и нам организуют теплую встречу на алтаре.
Мила кивнула и встала рядом. Из переноски на меня глядели серьезные голубые глаза, Игорь жался к матери, но пока молчал.
— Первой уходишь ты, — он указал девушке на окно, — едешь к озеру, ждешь меня. Все сидят по домам, притворяясь слепыми и глухими, — приказ Седого демона, так что риск встретить кого-то минимальный. Лешак убирает следы. Башкой не верти и не задерживайся. Теперь ты. — Он повернулся в мою сторону. — Выжидаешь пятнадцать минут, глотаешь янтарь, последний час исчезает, словно его и не было. Закатываешь истерику, дальше по ситуации: либо сама бежишь к старику, либо я его зову. Не сомневаюсь, ты им такое веселье устроишь, никто в стороне не останется. Допрос будет полный, но придется его выдержать.
Я сглотнула, Мила сжала мою руку.
— Я как ответственный за наблюдение, отчитываюсь и при первой же возможности ухожу кружным путем к озеру. Им будет не до меня. Отправляю вас в filii de terra.  Топлю велосипед в озере, возвращаюсь домой. Лешак работает. Я сижу тихо. Мила, как минуешь переход, — он строго посмотрел на девушку, — глотаешь свой камень. Ты окажешься одна в незнакомом месте, не имея ни малейшего понятия, как там очутилась. Будет страшно.
— Мне уже страшно, — девушка обняла сына.
— Когда ты глотаешь свой янтарь? — спросила я.
— Когда почувствую, что мне не доверяют. Вряд ли поможет, есть и другие способы воздействия. Главное не то, чтобы не узнали, а чтобы не захотели узнать. Тёму поймать лешака раз плюнуть, суть в том, что надо знать, кого ловить. Если возьмутся серьезно, считайте, мы проиграли, советую сразу петлю завязывать, алтаря не дожидаться.
— Память вернется? — жалобно спросила Мила.
— Разве это важно?
— Хочу знать, кому обязана жизнью. — Она вскинула голову.
— Мы не герои, — Веник поморщился, — я мстительный трупоед, которому очень хочется кое-кому подложить свинью. Ольга? У нее свои тараканы в голове, и излишне беспокойная совесть.
— Вернется?
— Не сразу. Дней через пять-десять. — Я нахмурилась, а он добавил: — Это не компьютерная программа. Память за что-то зацепится и проснется. За что? Не знаю, за вещь, фразу, жест, звук.
Одиннадцать пятьдесят пять. Мила подошла к окну.

…я повернулась к Венику. В его взгляде были насмешка и какое-то ожидание.
— Так и не хочешь сказать, почему помог?
— Я сказал.
— Ты доверился двум девкам, для этого надо иметь мотив посерьезнее, нежели желание сделать пакость Тёму. А если новый допрос? Память вернулась.
— Неа. Охотник не из тех, кто мусолит собственные неудачи. Дело закрыто. Да и к силе баюна у вас теперь иммунитет.
— Что? — Я схватила его за руку. — Он больше не сможет на меня воздействовать?
— Да прям, — он засмеялся, — еще как сможет, расскажешь, и как таскала конфеты из буфета у бабушки, и как заметала мусор под ковер, а захочет — будешь ему серенады под окном петь. Но провести повторный, это важно, «повторный» допрос о том дне он не сможет. Ты прошла все три стадии, он вычерпал ситуацию до дна. Одна тема — три ступени, потом иммунитет. Пусть спрашивает хоть до посинения, можешь молчать. Хуже, если бы он остановился на первой или на второй, оставив хоть что-то про запас. Это как с лекарствами: даешь больному более сильное, и он уже не чувствителен к предыдущему. — Гробокопатель развел руками.
— А Мила?
— То же самое. Они так хотели узнать, кто ей помог и как, что загнали себя в угол. Она теперь чиста как стеклышко, мать, спасающая сына любой ценой, там таких любят.
— Значит, все?
— Ты не рада? — Он хохотнул и выдернул руку. — Надумаешь учиться, приходи.
Раздумывала я недолго. Вернее, совсем не думала, а подчинилась эмоциям. Прислонилась лбом к кожаной куртке и прошептала:
— Спасибо.
— Нда, — прижимать меня к себе он не спешил, но и отталкивать не стал, — у тебя с мозгами и так нелады были, а после баюна что-то основательно перемкнуло. — Веник похлопал по спине, и я подняла голову. — Если это попытка уговорить меня усыновить вместе с тобой бабку, то зря. Надумает повидаться с «Валей», ко мне не приводи, сверну шеи обеим. Ясно?

4
Опора стежки

Черный целитель исчез на Карачун. В последний раз его видели накануне днем. Не знаю, с чего вдруг все решили, что с экспериментатором случилась беда, наверное, какие-то причины для этого были, но меня в них не посвящали. По мне, так он уже один раз ушел со стежки, бросив дом, не понимаю, почему бы не сделать это снова. Итак, Константин отлучился. Надеюсь, навсегда. Юково стояло на ушах.
Мы с Марьей Николаевной ужинали, когда в дом вошел Ефим, хранитель нашей стежки. Он был молод, как и все, кто хранит переход, как и все люди, принявшие браслеты хранителей, ставшие душой и сердцем стежки, которую они никогда больше не смогут покинуть.
Рыжеватые волосы, кудрявый чуб, серые с голубым отливом глаза, задорная россыпь веснушек на носу и щеках. На плечах старый мундир, который он никак не хотел менять на более удобную одежду, сапоги, портупея с шашкой, при мне хранитель ни разу не обнажал оружия, оно и понятно, дураки, готовые тягаться с его силой, забредают к нам не часто.
Парень должен был погибнуть еще два века назад, но каким-то чудом истекающий кровью кадет с развороченным боком попал к переходу. Мир предложил ему выбор: умереть человеком или жить хранителем, вдыхать этот воздух не ради своих желаний, а ради островка в безвременье и, если понадобится, умереть вместе с ним, как только стежку покинет последний житель.
Никто не знает, почему и как это происходит, в один из дней появляется человек с огненными браслетами на руках, расписанными старинной мерцающей инописью, и перед ним склоняется вся нечисть. В любой момент он может воззвать к силе, воспользоваться способностями любого жителя стежки или объединить несколько, он противостоит безвременью, но умирает, оставшись в одиночестве. Жители Юкова — его сила и его слабость.
— Добрый вечер, — поздоровался Ефим.
С лета я перестала запирать дверь, она мне нравилась, и тратить деньги на ее замену не имело смысла. Как говорится, три года и одиннадцать дверей спустя, до меня дошло, почему в нашей тили-мили-тряндии крепкие замки вешают не на входные двери, а на люки, ведущие в подвал.
— И тебе, внучок, — бабка встала и резво потрусила к плите, — садись, щас котлеток положу, отощал-то на службе своей.
Она всех встречала, как старых знакомых, и совершенно не осознавала исходящей от них опасности, что ставило местных в тупик, а меня забавляло.
— Благодарю, — хранитель склонил голову, — вынужден отказаться. Служба, — он посмотрел на меня, — Константин пропал. Прошу разрешения на осмотр дома.
— Вы его получили.
— Извольте открыть подпол и чердак, — попросил парень, окинув взглядом гостиную и не обнаружив в ней целителя, прикованного наручниками к батарее. Жаль. Он очень бы подошел к интерьеру.
Я отложила вилку и встала. Пусть смотрит, я к пропавшему на пушечный выстрел не подходила. Бабка вздохнула и все равно наложила полную тарелку котлет с макаронами, так, на всякий случай. Я сдвинула стол, откинула крышку люка и включила свет.
— Вежливый какой, — шепнула Марья Николаевна, не подозревая о способностях местных слышать то, что им не предназначается, — и не скажешь, что из КГБ, стервец.
Хранитель позволил себе улыбку, поблагодарил очередным кивком и спустился в подвал.
Это ненадолго, осматривать там особенно нечего.
А вот с чердаком сложнее. Еще пару недель назад я собиралась разобрать завалы хлама, скопившегося за годы, заказать нормальную лестницу с перилами и превратить старое пыльное помещение в просторную спальню. Прежнюю я хотела отдать Марье Николаевне, здраво рассудив, что на девятом десятке не больно-то побегаешь вверх — вниз. Но бабка меня удивила, выбрав местом проживания чулан. Уговоры действовали слабо, взывание к разуму еще слабее. Она никогда не спорила и всегда соглашалась, что бы я ни предложила, иногда вздыхала, как выяснилось, она вообще любила повздыхать, глаза становились несчастными-несчастными, что настаивать я не решалась. Это всего лишь комната, и она не стоит ни минуты плохого настроения: ни ее, ни моего. Очень скоро я поняла: старушка банально тяготеет к замкнутым пространствам. После многолюдных палат центра, ежедневного контроля и наблюдения замкнутое помещение, в которое при всем желании не втиснешь больше одной кровати, выглядело верхом уединения. Хорошо хоть она выбрала кладовку, а не стенной шкаф или подвал. То-то местные обрадовались бы, наконец-то я взялась за ум и держу это вяленое мясо там, где полагается.
В узкую комнатушку, вытащив все, что там валялось и свалив в углу гостиной, я смогла втиснуть кровать, тумбочку, два светильника, ковер на стену, этот атрибут детства вызвал у старушки настоящий восторг, ну, панель телевизора на стену. Комод, куда она сложила немногочисленные пожитки, так и остался в гостиной, но нам обеим это не мешало. А планы насчет чердака отодвинулись на еще более неопределенный срок.
— Вот что значит воспитание, — мысли Марьи Николаевны все бродили вокруг хранителя.
Ага, особенно если его получали пару веков назад в кадетском корпусе, чуть не добавила я.
Хранитель не был нечистью, не ел людей, не стремился самоутвердиться за счет слабого, а потому был всегда вежлив и учтив, не делая разницы между очень полезным Семенычем и бесполезной мною. Он уважал всех, кто жил на стежке, хранил и помогал, если мог. И когда-то давно он был человеком. Прям положительный герой в нашей безумной темной тили-мили-тряндии. Но, обращаясь к нему за помощью, следовало помнить, что он мерил все другими категориями, для него главной была стежка, ее жители, вместе, а не по отдельности, ему не было дела до мелких дрязг, семейных сор, измен и разладов из-за переноса сливной канавы на пару метров левее.
— Дочка, раз уж мой оболтус съехал, к этому присмотришься? — прошептала Марья Николаевна, подняв брови.
Что мне было говорить, когда я привезла ее домой, а она не нашла «любимого Валю» на положенном месте? То, что мы разошлись и он уехал. Как устроится на новом месте, сразу заберет мать к себе. То, что это «как» растянется на годы, я не уточняла. Хорошо хоть, она забыла «мое имя» и Галиной больше не называла, но спросить стеснялась, остановившись на нейтральном «дочка». Внуки были в частной школе, сейчас это модно, и бабушка проглотила мои выдумки без вопросов, может, потому что сама была на них горазда и часто забывала, что говорила ранее и выдавала совсем другую версию.
Ефим вылез из подвала, в глазах скакали веселые чертики. Он картинно крутанулся, видимо, предлагая послушаться совета, и полез на чердак, лестница на который начиналась за чуланной дверью, узкая деревянная, крутая, без перил. Ну, по крайней мере, чувство юмора у него есть.
Я редко видела Ефима, как и все остальные жители стежки. Он не занимался организационно-хозяйственными делами, как староста, не охранял, в том смысле, который вкладывали в это понятие брежатые. Он именно хранил стежку. Существовало поверье, что если принявшего браслеты безвременья часто видят, значит, жди беды и впереди суровые времена.
И теперь он искал Константина на моем чердаке. Сам факт вызывал смутное беспокойство. Зачем целитель хранителю? Чем он важен для стежки, раз Ефим подключился к его поискам? Наверху что-то грохнуло. Чердак у меня — та еще свалка ненужных вещей, большую часть которых я в глаза не видела, получив в наследство от прежних жильцов.
Молодой человек спустился вниз, на щеке темнело пятно, на мундире осели нити паутины, на сапогах пыль.
— Благодарю за помощь и терпение, — снова этот полупоклон, заставляющий меня чувствовать себя немного неловко.
Больше ни слова не говоря, хранитель вышел в темный морозный вечер. Прежде чем закрылась дверь, в проем успело залететь несколько снежинок, тут же осевших капельками воды на деревянный пол. Ефим никогда не носил ничего, кроме старой, пришедшей из другой эпохи формы и черных сапог. Ему не было холодно зимой, жарко летом, не было мокро осенью, ветрено весной. С медицинской точки зрения он наверняка мертв. С нашей точки зрения он хранил жизнь, и это вызывало уважение и таких, как Тём, и таких, как я.
— Ишь ты, — удивилась бабка, — в наше время обыск по-другому проводили.
Я хмыкнула. Интересоваться, откуда это известно Марье Николаевне, я не стала, все равно расскажет.
— Что за эскулапа ищут? — спросила она, когда мы вернулись за стол.
Любопытство вообще было одной из главных ее черт.

В следующий раз меня заставила вспомнить о черном целителе Пашка. Через два дня по внутреннему кругу и через двадцать по времени людей мы успели нарядить елку и встретить Новый год, впервые за три года я праздновала его не в одиночестве. Попутно уговорила Марью Николаевну на покупку нового пальто, в качестве подарка, так как воротник на старом напоминал хвост лисы, еще при жизни переболевшей лишаем. В итоге я вернулась из города с обновкой, надеясь получить одобрение бабки, так как выбирала на собственный вкус.
Дома застала почти идиллическую картину. Пашку, всхлипывающую на плече у Марьи Николаевны, на запястье которой горел голубым светом пятиугольник с вписанным в него символом. Старик постарался, этот знак видели все, кроме самой старушки. Печать предупреждала о том, что ее носитель недееспособен, находится под защитой и может быть умерщвлен лишь с разрешения хозяина. У печати было еще одно свойство: она начинала светиться, когда на ее обладателя была направлена угроза. И эта угроза в данный момент сидела рядом и блестяще притворялась человеком.
Пашка вытерла слезы платком, который подала старушка, в глазах горе. Если бы не свет печати, я бы ей поверила.
— Ох, девоньки, что же это деется, — бабка села на диван.
— Пашка, что случилось? — резко спросила я, бросая пакеты с покупками на пол.
— Костя пропал, — явидь отвернулась.
Вот и приехали.
— Дался вам всем этот целитель! — Я села между Марьей Николаевной и Пашкой и передразнила, — Костя?
Глаза явиди полыхнули алым цветом злости.
— Так-то лучше, заканчивай мелодраму и рассказывай, зачем пришла, не плакать же.
— Дочка, — в голосе моей бабки слышалась укоризна.
— Я хочу найти Константина, — гнев высушил Пашкины слезы.
— Прекрасно. Присоединяйся к всеобщему безумию. Штаб у старика дома. Тебя проводить?
— Они меня выгнали, — явидь отвернулась.
— Это кто ж такой смелый? — удивилась я.
Бабка сжала махонькие кулачки и потрясла ими в воздухе.
— Мужики, — у нее получилось не слово, а ругательство.
— Ефим. Он считает, я потеряла адекватность суждений и не могу смотреть на ситуацию непредвзято.
— А ты можешь?
Пашка вскочила, зашипела, скидывая человеческий облик, как отслужившую свое кожу, и стремительно обрастая чешуей. Агатово-черные пластины, иглы когтей, двойной ромб зрачков, волосы, обычно свободно лежавшие по плечам, приподнялись наподобие капюшона. Ноги стали срастаться в хвост, сперва тазовые кости, затем колени, лодыжки, ступни, каждый сустав удлинялся вдвое. Теперь было понятно, почему Пашка носила только юбки.
— Батюшки светы, — Марья Николаевна перекрестилась. Все мы атеисты до первого встреченного монстра.
Явидь броском приблизила свое лицо, вернее, теперь уже морду, к моему. Странный травяной запах ударил в ноздри. Раздвоенный язык танцевал между острых клыков, в горле по-прежнему зарождалось угрожающее шипение.
— Что происходит? — Я не отпрянула, не отвела взгляда от горящих зрачков, зная, это будет расценено как слабость, или еще хуже, приглашение к охоте. Бабка размеренно что-то бормотала. Молитву? Главное, чтобы не сорвалась в истерику, не побежала и ее не хватил сердечный приступ. С остальным разберемся.
— Я спрашиваю, потому как впервые со дня нашего знакомства вижу твой настоящий облик. Не возьмешь себя в руки, рискуешь остаться без работы, так как сама устранишь объект наблюдения.
В бабкином речитативе явно проскользнуло «чудище поганое», и я с какой-то необъяснимой гордостью поняла: она не молится, а перебирает ругательства.
По телу явиди прошла дрожь, встопорщенные чешуйки стали смыкаться. Пашка метнулась в сторону, уронив хвостом стул, шипение стихло. Обратное превращение мы встретили тишиной, даже у старушки кончились ругательства. Подруга невозмутимо надела обратно туфли, подняла стул и села. Печать на руке бабки потухла.
— Извини, — буркнула явидь, ставшая девушкой. — Я немного не в себе.
— Я заметила.
— Ты не понимаешь, — она повернулась, выдохнула, на что-то решаясь, и выдала: — Я отложила яйцо.
Святые, лучше бы шипела. Новость сама по себе… Ну, непростая, и как реагировать, я не поняла, но явно не умиляться и спрашивать, кого она больше хочет, мальчика или девочку. По правде, об особенностях размножения нелюдей я слышала в первый раз и, надеюсь, в последний.
— Отец — Константин, — добила меня девушка.
— Еще новости есть? — уточнила я.
— Он пропал!
— Еще бы, — внезапно сказала бабка, — сбежал, стервец. Хотя, если ты и ему показывала крокодилью рожу… — она замолчала и стала о чем-то усиленно размышлять.
— Отлично, — резюмировала я. — Поздравляю! От меня что требуется?
— Съезди со мной на стежку в Иваньково.
— Зачем?
— Вот и Ефим заладил: зачем да зачем. Я должна что-то сделать, понимаешь! Должна! Он раньше там жил. И ушел. Бросил все без объяснений. Хранитель говорит, нет там ничего, без нас караваны охотников за приключениями туда-сюда ходят.
— Может, он прав?
— Может, — Пашка встала, — но съездить со мной ты можешь?

Если бы кто-нибудь сказал мне, что приму участие в поисках черного целителя, я бы назвала его дураком. Или пророком. Ситуация напоминала ту, в которую угодила я летом, когда понимаешь, что идти не следует, да и окружающие твердят о том же, но не идти не можешь. Иногда, несмотря на все доводы разума, выбора у нас нет. Теперь глупости совершала явидь, а я составляла компанию.
Волга замерзла, и с берега на берег люди перебирались на своих двоих, невзирая на таблички, запрещающие это делать и ежегодно расставляемые службой спасения. Наша цель не требовала подобного героизма. Она требовала идиотизма. Стежка была на этом берегу. Я поставила машину на то же место, что и Веник. Кусты завалило снегом по самую макушку, с реки дул пронизывающий ветер, поземка вилась вдоль дороги. Зима выдалась снежная, она каждый год такая выдавалась. К удивлению служб города, в этом плане ничего не меняется ни тридцать лет назад, ни сейчас. Тропинка была прежней, так же притягивала и уводила между двумя снежными отвалами. Ее никто не чистил ни от снега, ни от листьев, веток, мусора, но ветер безвременья справлялся с этой работой лучше человека, вдыхая и выдыхая снежные вихры, словно живое существо, заточенное в сказочный ледяной плен.
— Сколько у тебя сегодня? — спросила Пашка, первой спускаясь к реке.
Мне не надо было уточнять, что она имеет в виду, воспоминания о переходах на своих двоих у меня не самые радужные.
— Уже три, но на машине, — я шла следом, — еще пару я как-нибудь выдержу. Заночевать можно и в городе, а в Юково завтра вернуться.
Явидь кивнула и больше не оборачивалась. Найдем что-нибудь или нет, но она не успокоится, пока не вернется целитель. Если вернется. Язык не поворачивается ей сказать, что я надеюсь на обратное.
Вечер человеческого дня стал сменяться молочной мутью тумана. По позвоночнику пополз холод, не имеющий к погоде ни малейшего отношения, мы вошли в переход. Пашка шла размеренно и спокойно, не замедляясь и не ускоряясь, не смотря по сторонам, и, если бы я рванула в non sit tempus, она бы ничего не успела сделать. Пока до полной потери контроля было далеко. Я мысленно проигрывала припев популярной песенки и не поднимала головы от дороги, стараясь ступать след в след за подругой. Наверное, все дело в мыслях, потому как ни малейшего желания бросить все или остаться в безвременье я не ощутила. Сейчас отчаяние глодало не меня, а Пашку. Но магии перехода нелюдь не по зубам, они слеплены из другого теста. Да, было жутко. Да, тихо, как всегда. Да, хотелось закончить все побыстрее. Но как только мелькнула первая паническая мысль о вечности конкретно этого перехода, мы вышли к деревне, к тому, что когда-то было ею.
Оставшись без жителей, без хранителя, стежка не схлопнулась в один момент, как бывает, а сдавала свои позиции каждый год, месяц, день, час. Безвременье откусывало от нее по кусочку, стирало дома, поглощало дороги. Так будет до тех пор, пока здесь не останется того, что не по силам уничтожить даже nonsit tempus,  того, что было здесь с начала времен — нитка, соединяющая миры, дорога и больше ничего. Так было, пока сюда не пришли люди, звери, ведьмы и демоны, пока не основали поселение. Возможно, этому месту еще повезет.
Дома остались лишь вдоль центральной улицы. Они не разрушались от старости, не ветшали, не гнили рамы и двери, лишь проступила легкая ржавчина на петлях, скобах и замках. Стены заметены снегом до половины, блестели на солнце грязные стекла окон, в нашей тили-мили-тряндии еще не миновала середина дня. Из дымоходов не вился теплый дым. Со всех сторон к последним следам жизни, когда-то кипевшей здесь, приближался лес, взрывая корнями фундаменты домов, разламывал стены и выбивал окна ветками-лапами, обнажая врастающие в землю печи, ведра, столы, стулья и кровати. Это и есть настоящие зубы времени, неотвратимо перемалывающие все на своем пути. Здесь некому останавливать их, нет людей, нет хранителя, нет волшебства жизни.
— Что мы ищем? — спросила я.
— Вон его дом. — Пашка указала на одноэтажную деревянную постройку с голубыми ставнями и флюгером в виде оскаленной морды неизвестной зверюги на крыше.
— Мило, — я подошла ближе, — уверена?
— Да. Костя из тех, кто любит поболтать в постели. Я рассказов о прежних временах наслушалась на все будущее.
Чем ближе мы подходили, тем больше казался дом. Центральная часть — бревенчатый сруб и два крыла более поздней постройки. Дверь приоткрыта, и внутрь намело немало снега. Пол пошел буграми. Весной все это растает, потечет, впитается в темное дерево, высохнет, и доски покоробит еще больше. При входе сохранились вешалка — доска с загнутыми гвоздями и лавка, то ли обувь ставить, то ли сидеть. Ни обоев, ни штукатурки, ни электричества, этот дом был построен очень давно, когда о подобных изысках не подозревало даже человечество.
Большая центральная комната, про такую бы сейчас сказали «в футбол можно играть». Белая печь, теперь уже относительно белая, все успело отсыреть, стул без ножек, темные потолочные балки. Никого. Ничего. Тишина.
Надеюсь, Пашка не рассчитывала, что беглый любовник оставил здесь подсказку для поисковой партии.
— Я хочу спуститься в подвал, — заявила она, когда мы закончили осмотр дома, бегло заглянув в две пристроенные позднее комнаты, бывшую спальню и библиотеку.
— Зачем? — Я передернула плечами. — Тут давно никого не было, и неизвестно, не рухнет ли дом нам на головы.
— Можешь постоять здесь.
Девушка вернулась в прихожую, и не успела я обрадоваться завершению экспедиции, как разглядела то, что пропустила при входе. Люк в полу. Пашка потянула за ручку, в лицо нам дохнуло холодом и тьмой. Раньше в таких ямах нормальные люди хранили продукты, а чем там занимался целитель-экспериментатор, я знать не хотела. Явидь вгляделась в темноту мгновенно раздвоившимися зрачками. Я смогла разглядеть очертания первой ступеньки.
— Жди здесь, — скомандовала Пашка и стала спускаться.
Вот тут меня проняло по-настоящему. До сих пор я считала нашу вылазку авантюрой, капризом девчонки, у которой пропал парень. Как я спускаюсь в свой подпол? Три ступеньки и прыжок с последней. А подруга шла вниз. Первая ступенька, вторая, третья, пятая, седьмая, одиннадцатая. Не лестница из перекладин, за которую надо держаться руками, а подземная шахта, больше уместная в замке, чем в деревенской избе.
Святые! Я не могу оставаться тут. Не хочу воспитывать яйцо, если с Пашкой что случится, мне бабки за глаза.
Я достала телефон и, настроив подсветку экрана на максимум, ступила на лестницу. Так и есть: камень не дерево. Внизу что-то блеснуло, и я увидела Пашкино лицо, задранное кверху глубокого колодца темноты. Свет отражался от ее зрачков. Я стала спускаться следом, подсветка экрана терялась на фоне всеобъемлющей темноты. Нам предстоял путь вниз.
У страха глаза велики, всего минута или около того в каменном мешке, по стенам которого закручивается спиралью лестница, а я уже начала дергаться от каждого шороха, который сама же и издавала. Спуск закончился у каменной арки входа. Куда? Не знаю. Мы оказались в странном месте — зале, размеры которого трудно оценить, когда из источников света у тебя экран сотового. Каменный пол с рисунком из желобков, то и дело пересекавшихся и убегавших дальше во тьму. Пашка ушла вперед, изредка ее шаги отражались глухим эхом то с одной стороны, то с другой, и где она на самом деле, оставалось лишь гадать.
Я нащупала рукой ближайшую стену и пошла вдоль нее. Под пальцами неровность грубой необработанной породы и холод. Пещера уходила все дальше и дальше, и я уже не думала, что прогуляться по подземному лабиринту было хорошей идеей, когда стена под пальцами неожиданно обрела скользящую гладкость и теплоту. Я направила на нее свет экрана. В этом месте породу долго шлифовали, до стеклянной гладкости, до блеска, до разбегающихся по подземелью лучиков, будто расчищали холст, чтобы потом нанести на него круг. Вплавить в него. Толстая полоса углубления в породе, загнутая в кольцо. Я провела пальцем по окружности: та же шлифовка и гладкость, но на пару сантиметров глубже. В круг вписан знак интеграла, лежащего горизонтально. Эмблема здорово напоминала клеймо.
— Знак рода, — сказала явидь, и я подпрыгнула на месте.
Телефон выскользнул, упал на пол и потух. Я выругалась, присела и стала шарить рукой в темноте.
— Пошли. Здесь ничего нет, — грустно сказала девушка, наклоняясь и вкладывая трубку сотового мне в руку.
В ее голосе было столько разочарования, у меня язык не повернулся сказать, что идея была бредовой с самого начала. Бывают ситуации, когда радуешься даже таким. Влюбилась ли она на самом деле в той степени, в которой это доступно нелюдям, или проснулся инстинкт защищать гнездо и тех, кто считается семьей? Не знаю. Для всех будет лучше, если Константина не найдут. Для всех. Для меня. Для нее. Для стежки. Для виновников его исчезновения, буде такие найдутся. Даже для… э-э-э, яйца. Отсутствие экспериментатора — благо, а присутствие — проклятие. Я в это верила.

Мне начали сниться кошмары. Плохие сны и раньше были частыми гостями в моей спальне, но они были привычными, если так можно сказать про кошмары. Я знала свои страхи, знала, чем заканчивались. Этот был новым. О темном спуске колодца, об арке, ведущей в каменный зал, о неровной стене, о шагах в темноте и о разбивающемся и гаснущем сотовом. Из тьмы выходила не подруга, а кто-то другой. Он хватал меня за одну руку, а стена под другой начинала гореть и плавиться, течь, как металл, изменяться. Невидимая ладонь сдавливала кости до треска. Голос из темноты кричал: «Знак рода! Знак рода!»
В первый раз я отмахнулась от сна, зная, что ничего другого после прогулки по подземелью и быть не могло. На следующую ночь сон повторился с тем отличием, что пришло осознание, где я. Метры земли и камня над головой, удушливое чувство безнадежности. Мне никогда не выбраться из темноты. Мы с незнакомцем кричали вместе, он — о знаке, я — от ужаса.
На третью ночь стало хуже, потому как я спускалась не в чужое подземелье на брошенной стежке, а в собственный подпол. И уже там меня ждали незнакомец и готовая расплавиться стена.
Сон у бабки был крепок и приправлен храпом, из-за которого она вряд ли что могла слышать. Что ей крики посреди ночи? В центре брошенных стариков к этому быстро привыкаешь.
То, что кошмары могут вырваться из мира снов в обычный, я поняла почти сразу. Заболела левая рука. Та самая, которой я касалась стены, под которой плавился камень. Словно я положила ладонь на электрическую плитку и подержала пару секунд. Ну, или к утюгу. На внешнем виде это никак не сказывалось: ни красноты, ни опухоли, ни волдырей, ни слезающей кожи. Но в кулак я ее сжимала с трудом. Фантомная боль. Боль от несуществующего ожога. После третьей ночи пальцы гнулись с трудом. Стоило закрыть глаза — и вместо них представлялись вареные сардельки, стоило открыть — обычные фаланги, стоило сжать, и я охала от боли. Самое время посетить целителя. Ах, да, я же забыла, он временно недоступен.
Тонкая рукоять в очередной раз выскользнула и упала на пол. Я тренировалась доставать трехгранник из рукава. Почему-то обращаться со стилетом надо было именно левой рукой, той, что гуляла по подземельям вместе со мной.
— О чем думаем? О новых сапожках? Сумочке? Шубке? — спросил Николай Юрьевич, наклоняясь за деревянной заготовкой, изображающей на уроке стилет.
Я молчала. Отговорок он не жаловал, жалоб тоже. Он протянул деревяшку и скомандовал:
— Еще раз.
Найти себе учителя оказалось не так просто. К Венику я не пошла, мотивируя это постулатом — учить человека должен человек. Потом, конечно, пожалела, но все равно не пошла, сама не знаю почему.
Я перебрала все варианты, просмотрела объявления различных секций, школ, студий и федераций. Ножевому бою обучали в основном, конечно, в столице, но и у нас кое-что нашлось. Первое, что мне попалось, это школа спортивного фехтования на рапирах. Представив себя с серебряной рапирой наперевес в центре Юкова, я решила с этим повременить. Потом была федерация ножевого спортивного фехтования, секции ножевого боя. Выглядело все это действительно неплохо, я даже сходила на пару тренировок, чтобы покинуть их в великой печали.
Показательные бои выглядели до жути «показательными», двое в центре прыгают друг напротив друга с большими железками, демонстрируя эффектные приемы, или нож у одного, а второй красиво разоружает его. Ага, меня разоружали в два раза быстрее, больнее и без лишних движений. Но это можно списать на собственное неумение, нож у меня отнимет и ребенок. Пусть. Но представив на месте одного из тренеров Тёма… Мы все обречены: и учителя, и ученики — все, кто есть в зале. Я видела, как за долю секунды он располосовал человека одним движением. За эти десять-пятнадцать минут, что мужики выделываются друг перед другом, он из них эскалопов нарежет. Ладно, сравнение некорректно, охотник не человек. Но не верю я, что бойца с ножом можно разоружить голыми руками, по крайней мере, не того, кто умеет обращаться с холодным оружием. А тут из нас, великовозрастных чайников, обещают сделать асов ножевого боя, не сразу, но все-таки. Святые! Если это так, то можно уже ничему не учиться. Пойду в бегуны, убежать от оружия всегда легче, чем бросаться на него.
Все на первое занятие приволокли ножи, один лучше другого. Я забыла, заслужив снисходительные взгляды. Плюс кимоно не купила. Тяжелый случай. Когда же я заикнулась о стилете, окатили презрением — подлое оружие для удара исподтишка, а это уже даже не защита, не самооборона, а чистое нападение, не говоря уже о том, зачем такой хорошенькой девочке портить маникюр. Была в группе и еще одна девушка, коротко стриженная, отличавшаяся резкими движениями, громким голосом, кучей вопросов по делу и нет, и стойким желанием переплюнуть мужчин-одногрупников.
В итоге, красивое поигрывание мускулами, хвастовство ножами и танцы вместо имитации боя. Мне не везло. И я продолжила поиски. Мне не везло снова. Пока я не поняла: людей, прошедших хоть один реальный бой с применением оружия, очень мало. Ложная уверенность, что вселяется в людей, взявших в руки нож и изучивших пару приемов, играла с ними плохую шутку: во-первых, они свято верили в свое искусство и технику, во-вторых, чувствовали себя непобедимыми и, в-третьих, брались обучать других и распространяли это дальше, как болезнь.
Единственное, что показалось мне более или менее приемлемым, это спортивное фехтование. Я бы пошла туда, если бы не знала точно — никто со мной фехтовать не будет, не будет классических стоек, правил и ограничений. Один удар — один труп. Все. Я же хотела знать, что мне делать в ситуации, когда убежать невозможно. У меня есть оружие, но что делать с ним, я не представляла. Не знала я, смогу ли ударить? Ну, с этим к психиатру. Хватит ли сил, почему-то об этом не говорили ни на одном из тренингов, нанести удар, вспарывающий, к примеру, одежду, не говоря уже о чем-то большем? Я однажды пришивала застежку к шубе и оборвавшуюся петлю к кожаной куртке мужа, так вот знайте, иголкой фиг проколешь эти материалы: наперсток не помогает, железо гнется и ломается, нить рвется.
Так постепенно с официальных сайтов я перешла на форумы любителей и «знатоков» холодного оружия. Сразу вспомнились Катя и Мила с их «Я беременна от дьявола. ru». В конце концов мне дали ссылку на страничку одного дядьки в соцсетях. Когда я первый раз туда зашла, в Сеть, а не на страничку, у меня волосы встали дыбом, не сразу поверила, что это все реальные люди, а не эксперимент правительства. Но хочешь не хочешь, а для переписки пришлось регистрироваться, вспомнив девчонок и их ники, я похихикала и присвоила себе бабкино имя, стало на одну Марию Николаевну Шереметьеву больше.
Дядька, Николай Юрьевич, оказался не прост и разговаривать на столь щекотливые темы не стал. Пришлось повозиться. На самом деле я заплатила парням деньги, и они выяснили то, что я хотела знать. Бывший инструктор рукопашного боя, уличная драка, неосторожный удар, смерть одного их нападавших, на суде обернувшихся обычными студентами, тюрьма. Постарел, вышел, работу с судимостью не нашел, запил, попал в больницу, впечатлялся, завязал, нашел работу. И тут я на голову свалилась. За кого он меня принял — дурочку, обуреваемую местью сумасшедшую или начинающую преступницу, не знаю. Сначала он меня посылал. Далеко. Потом поближе. Потом согласился встретиться, если я внятно ему объясню, зачем мне это надо. Я взяла его измором и деньгами. Он меня честностью и реальным подходом к делу.
Он сразу мне объяснил, что я никогда не выиграю ножевого боя, потому что победителей там нет, есть проигравшие. Я никогда, подчеркнуть и запомнить, никогда не буду мало-мальски соперником тренированному бойцу, даже если стану заниматься день и ночь. Об этом стоило забыть. Все, что он постарается сделать, это научит вовремя замечать опасность — раз. Постарается развить ловкость и вестибулярный аппарат, ускорит реакцию — два. Поставит несколько движений, которые помогут если не защититься в бою, то хотя бы произвести впечатление на противника, заставить его задуматься, а надо ли это ему — три.
А вот со стилетом сложнее. Было видно, что это оружие ему не нравилось. Но так же он признавал его как единственно возможное для меня в нападении, в скрытом нападении, если я отважусь. У меня будет один шанс, один удар, и надо уметь сделать его.
Собственно, все. Ах, да, Николай Юрьевич убедил, что бить лезвием плашмя он меня отучит. Я согласилась.
Зала у нас не было, можно было бы арендовать, но дядька отказался. Настоящие бои редко происходят в спортивных залах с ровным полом. Вместо этого мы спускались в подвал обычного блочного дома, в котором он жил. Занятия проходили в извилистых длинных и не очень переходах, украшенных гирляндами труб укутанных изоляцией.
Памятуя первый тренинг в группе, я тут же приволокла ножи. Он забраковал их сразу. Вернее, они ему понравились, но для учебного процесса они не подходили, так как я, с его слов, ими себя благополучно и зарежу. Он взял клинки на пару недель и изготовил, или для него изготовили деревянные имитации, в которые залили немного свинца, вроде как для тяжести или еще чего. До этого я училась держать равновесие в разных ситуациях, вообще то я думала, что с равновесием у меня и так полный порядок, но ситуации показали, что это не так. Развивала руки, пальцы, прыгала, дышала, училась видеть оружие и следить за его движением краем глаза. Получалось с переменным успехом.
Сегодня я училась доставать стилет из рукава одним движением, до ударов мы так и не дошли. К моему изумлению, ни на какие скрытые пружины трехгранник не крепился, что бы эффектно в нужный момент выскочить. Все надо делать самой. И крепить, и сдергивать, и бить. На все про все секунда. На деле выходило жалко.
— Что с рукой? — спросил дядька, потирая обширную лысину.
— Ничего, — сказала я, собираясь повторить упражнение.
— Думаешь, не отличу травму от неловкости?
— Потянула, — соврала я.
— Тогда урок закончен и, пока иголку с ниткой держать не сможешь, не приходи. — Он взял тренировочный стилет и пошел к выходу.
Я хотела было крикнуть, что и так могу, но передумала, потому как он бы потребовал доказать, но рука болела, а после упражнений особенно.

О Пашке я вспомнила как раз через три ночи, проведенные в темных подвалах снов. От подруги не было ни слуху ни духу. Она и раньше могла пропасть на долгий срок, но в этот раз на душе скребли кошки, не верилось, что она сдалась, сидит дома и, как примерная домохозяйка, высиживает яйцо.
Бабка косилась с подозрением, темные круги у меня под глазами ей не нравились. Мне, собственно, тоже. Спать Марья Николаевна сегодня ушла рано, может, надеялась, что я последую ее примеру, а может, что более соответствовало звуку включенного телевизора, торопилась на очередную серию «Доктора Хауса». На сериал она подсела сразу, как увидела личный телевизор и получила в цепкие лапки пульт. У нее что ли насчет руки проконсультироваться?
Ввиду моих регулярных посещений подземелий спать не хотелось совершенно. Это плюс легкое беспокойство, и я решилась на ночную прогулку по селу. Вторую на моей памяти, но в этот раз к явиди, а не куда глаза глядят.
Я жила на юго-западе Юкова, на окраине. За моим участком поднимался кустарник с человеческий рост, постепенно перемешиваясь с деревьями, подлесок переходил в лес, а потом в ЛЕС, темный, густой и наверняка непроходимый, мало кто проверял, так как шел он не по стежке, а вдоль нее. Легко пропустить момент, когда овраги, заваленные буреломом, и стволы в два обхвата укутывались туманом, в котором мелькали неясные тени, и темный лес становился ЛЕСОМ безвременья.
Пашка жила ближе к центру с западной стороны. Семь-десять минут неторопливого прогулочного шага, Юково не очень великое село, но и не деревушка в три дома. Темнота улиц после тьмы подземелья меня не пугала. Силуэты домов, светящиеся окна, ветер, шевелящий ветвями деревьев и скидывающий целые кипы снега на землю. Наши редко охотились дома, но «редко» не значило «никогда», да попугать они любили.
Явиди не было дома. Ни огонька, ни звука и запертая дверь, она-то и поставила меня в тупик. В нашей тили-мили-тряндии с замками обходятся просто, их не замечают, особенно если чуют, что хозяин дома. Вывод? Пашки нет. Где она? Не в поисковом штабе, явидь не из тех, кто проглатывает гордость. Значит, ищет Константина одна. Где? Где угодно. Но проверить из всех мест я могу только одно. Если вспомнить, с какой настойчивостью она рвалась в старый дом, логично предположить, что в настоящий она уже успела заглянуть, но все-таки… я бы на ее месте вернулась, в безумной надежде заметить то, что могла пропустить в спешке первых поисков.
Святые, вы смеетесь надо мной? Опять к дому целителя? Выбора собственно нет, разве что забыть про явидь, вернуться домой и лечь спать. Как-то не хочется. Какими словами я ругала себя! Ругалась и шла. Легкая прогулка пробудила неприятные воспоминания.

Дом нашего экспериментатора, как и ожидалось, был полностью освещен. Надеюсь, подвал пуст, такого дежавю моя совесть не выдержит. Я поднялась на крыльцо, до последнего надеясь, что выглянет Ефим и предельно учтиво попросит удалиться или Семеныч сделает то же самое, но далеко от учтивости. Дверь была приоткрыта, доски крыльца перерезала тонкая полоса света. Никто не вышел.
Я задержала дыхание и вошла. Место, где я хотела бы побывать меньше всего, за некоторым исключением вроде Серой цитадели, Дивного городища или жертвенного алтаря. Прихожая, расширяющийся в большую комнату коридор, несколько дверей в разные стороны — все открыты. Мешанина из вещей, посуды, бумаг и одежды на полу. Именно такой обыск порадовал бы мою бабку, в лучших традициях КГБ.
— Ау, — крикнула я.
Тишина.
Кухня. Спальня. Кабинет. Я остановилась на пороге. Стол завален пластиковыми папками, пол — бумагой, гудел включенный компьютер. Большая часть книг сброшена с полок. Тонкие и толстые, большие и маленькие, потрепанные и новые валялись вперемешку. Я скользнула взглядом по развалу, повернулась, чтобы уйти, как делала это в остальных комнатах, и остановилась. Посмотрела снова. На открытой странице одной из книг темнел знак из подземелья. «Знак рода!» — прокричал голос в голове. Я стащила перчатки и подняла книжку. Средней толщины карманного формата в темном кожаном переплете, тонкие страницы, черно-белые рисунки с правой стороны текста и четкая угловатая инопись. Я не знаю ни слова этого старого, как мир, мертвого языка.
Знаки были разными. Каждый заключен в круг и подписан. Если предположить, что этот горизонтальный интеграл — знак черных целителей, значит, и остальные символизируют какой-то род. Я захлопнула книгу.
— Надеюсь, вы не будете возражать? — спросила я в пустоту, пряча перчатки в карманы, — и не превратите меня в лягушку.
Я сунула томик под мышку и еще раз оглядела кабинет. Не помешал бы и словарь, но поиски его в этом бардаке могут занять ночь, а то и больше, к тому же я знаю, где его можно достать, вернее, попросить.
Никогда раньше я не испытывала проблем с языком в нашей тили-мили-тряндии. Исторически сложилось, что язык стежки всегда соответствовал той области, стране, в глубине которой она находилась. Россия очень большая страна, и переходов на ней раскидано огромное количество, так что ничего удивительного, что официальным языком Северных пределов стал русский. Для семидесяти процентов поселений под властью Седого этот язык родной, остальные тридцать либо учили инопись, единственный язык этого мира, дошедший до наших дней либо пользовались on-lain-переводчиками, либо не испытывали тяги к путешествиям. Но нечисть живет долго, очень долго, и так или иначе русским владели все, хотя бы отдельными фразами. На нем заказывались и издавались книги, печатались новости, велась переписка в чатах, отписывались в блогах любители выставлять личную жизнь напоказ, впрочем, на сайте вы в любой момент могли перейти на любой другой.
Более универсальным языком, чем русский, в северных пределах была инопись. Очень сложный язык, в котором каждое слово в зависимости от соседнего могло иметь два или три значения. На нем написаны книги, сохранившихся с прежних эпох, у которых вместо страниц настолько тонко выделанная кожа, что рвется под пальцами. Сейчас забытым языком пользуются редко, либо отдавая дань традиции, либо если при переводе написанное утрачивает смысл и силу. Есть книги, которые не переводят и вообще не открывают.
Некоторые энтузиасты, не желая терять корни, издавали английские, немецкие, польские словари, переписывали фолианты на свитки, расписывали полотна иероглифами или вязью. Пределы большие, но, как бы ни была велика Россия, Северные пределы больше, у них вообще нет границ как таковых, так что можно легко встретить в библиотеке ведьмака или целителя томик с заговорами на французском или итальянскими рецептами приготовления человеческих мозгов во фритюре с пастой на гарнир. Вот бы где разгуляться правозащитникам языковых меньшинств, жаль, здесь таких не водилось, а универсальный язык силы понимали все, даже самые неграмотные.
В западных пределах ситуация была обратной, там главенствовал английский, в восточных — дикая смесь диалектов японского, китайского, в южных — арабский. У нас в самом центре русскоговорящих территорий найти словарь для перевода с инописи на испанский гораздо сложнее, чем на русский, и я обоснованно надеялась, что мне повезет.
Я вышла в зал-коридор. Везде бардак. Кто-то постарался перерыть тут все. И этот кто-то торопился, или был не в себе, или и то и другое вместе. Люк в подпол я нашла ближе к окну в правой половине дома. И, конечно, он был приглашающе открыт. Как же иначе? Лестница вниз хорошо освещалась, но это все равно был колодец, уводивший под землю, и никаким набором лампочек этого не изменишь.
— Не могу поверить, что собираюсь это сделать, — сообщила я стенам и поставила ногу на ступеньку.
На самом деле этот подвал отличался от того, который я посещала во сне. Другая ширина и высота ступеней, камень чуть светлее и по-другому обработан, немного скошенный пол, не арка, а проем со снятой дверью. Зал, залитый светом, в форме пятигранника, пол с желобами рисунка вдоль стен и лучей от углов к центру. На одной стене-грани — знакомый знак, вплавленный в полированный кусок гранита. Остальные стены чисты в своей грубости и неровности.
Руку обожгло болью. Но впервые, как начались мои прогулки по подземельям, я не обратила на это внимания. Боль как пришла, так и уйдет. Под кругом с загогулиной рода, скорчившись, лежала змея. Слишком большая змея с черной чешуей и в длинной голубой куртке. По рукам, вернее, лапам, вообще-то змеям не положенным, текла самая обычная красная кровь.
— Пашка! — закричала я, подбегая ближе.
Книжка со стуком упала на пол. Я склонилась над явидью, не понимая, что могу сделать. Пульс искать? У змеи? Я просунула руку под шею, пытаясь приподнять, но она оказалась неожиданно тяжелой, словно статуя, отлитая из металла. Я напряглась и даже приподняла голову на пару сантиметров, чтобы тут же уронить обратно.
— Ольга. — Явидь открыла глаза.
— Слава святым, — закричала я и потянула, — вставай немедленно! Ишь чего удумала! У тебя же яйцо!
— Я в порядке, — тихо сказала Пашка, — кровь уже остановилась. Смотри.
Она подняла руки, показывая рваные полосы на запястьях, полные запекшейся крови, скорей всего, она вспорола их собственными когтями.
— Я вижу, куда уж лучше.
— Чтобы меня убить нужно что-то поболе, чем рваные вены. — Она грустно усмехнулась и приподнялась.
Чешуйки стали сглаживаться, срастаться, превращаясь сперва в рисунок на коже, а затем растворяясь в ней. Через несколько секунд рядом со мной на полу сидела девушка, и я без труда помогла ей подняться. Стена под знаком была испачкана кровью. Если приглядеться, мазки складывались в симметричные символы.
— Он мертв, — девушка встала и отряхнула куртку.
— Ты этого не знаешь.
— Знаю, — она указала на стену, — призыв на крови, на знаке рода. Сам демон не смог бы такой игнорировать. Константин не ответил. Значит, он мертв.
Стоило мне посмотреть на знак, как в руку влилась огненная боль. Так я скоро начну путать сон и реальность.
— Хорошо хоть молчишь, — добавила Пашка, застегивая высокий сапог.
— Почему?
— Ты ж его до смерти боялась. Когда он пропал, чуть от радости до потолка не прыгала, — она подняла второй сапог, — если б начала сокрушаться и сочувствовать, я бы тебя ударила.
Я прислушалась к себе, прежней радости от исчезновения экспериментатора не было, а вот беспокойства, грозящего перерасти в страх, сколько угодно.
— Пойдем отсюда, — предложила я, поднимая с пола книгу из библиотеки мертвого целителя, — у меня от этого места мороз по коже. Как представлю…
— Здесь слишком глубоко и холодно для рабочих образцов, — перебила Пашка, — но если хочешь, могу показать несколько.
— Обойдусь, — буркнула я.
Девушка погасила свет и прикрыла дверь. Дом черного целителя провожал нас взглядом темных глаз-окон и блесками падающего под полной луной снега. До жилища девушки мы дошли в полном молчании. В голову приходили банальные слова утешения, а явидь доходчиво объяснила, что сделает, если их услышит. Как я и предполагала, дом был заперт.
— Я теперь не только за себя отвечаю, — пояснила она.
Внутри было тепло, сухо и чисто. Минимум мебели, широкие проходы, большие лампы, ни табуретов, ни стульев. Тахта, стол, глубокое кресло. В своем доме она могла находиться в любом обличье.
— Можно? — спросила она, скидывая одежду и указав на книгу, что я прижимала к куртке.
— Это я должна у тебя разрешения спрашивать, — смутилась я, протягивая том.
— Ему уже все равно.
Пашка раскрыла книжку, перебрала несколько страниц и указала пальцем на один из рисунков. В круг вписали ромб, а в него — овал.
— Мой род, — сказала девушка.
Логично, рисунок напоминал змеиный глаз.
— Знак явиди? Явидей? Прости, — сказала я, видя, как она морщится от каждого предположения.
— Знак нелюди, — пояснила она, — род нелюдей. Знаешь, сколько в нем подродов? Нет? Вот и я не в курсе. Явиди, фениксы, гарпии, саламандры, химеры, василиски, еще черт знает кто.
— Понимаешь инопись?
— Почти нет, — девушка перевернула несколько страниц, прежде чем с сомнением указать еще на один круг с большой печатной буквой «Е» в центре, — ведьмаки и ведьмы.
— Еще чьи-нибудь?
Она резковато тряхнула книгой и захлопнула ее, хотя до конца оставалось больше половины.
— Извини, но не сейчас, — она вернула том.
— Ты ведь не собираешься делать глупости? — спросила я, внимательно приглядываясь к девушке и прикидывая, не напроситься ли в гости с ночевкой.
— Если и так, как ты меня остановишь? — Она нервно хихикнула и тут же стала серьезной. — Нет. Не собираюсь.
Я кивнула и пошла к выходу, а на пороге отважилась задать вопрос, который вертелся на языке с того момента, как она опознала знак своего рода в книжке.
— У тебя в подвале так же? Голые стены, камень, готика, знак на стене?
— Чушь не неси, — девушка нахмурилась. — К чему столько мороки? Камень класть, шлифовать, гравировать. А надумаешь переезжать, куда эту красоту? С собой тащить?
— Но ведь целитель… — Я хотела напомнить про подвал в старом доме Константина, но сразу же поняла, что не стоило.
— Пока. — Явидь вытолкнула меня на улицу и закрыла дверь.
Снегопад усилился. Крупные снежинки неторопливо пролетали в свете окон. Многие в нашей тили-мили-тряндии не спали. Из-за чехарды со временем каждый придерживался собственного режима дня. Те, кто когда-то был человеком, например, предпочитали бодрствовать при свете и спать в темноте.
У старосты светилось окно кабинета, и, пока я прикидывала, удобно ли заявиться к нему глубокой ночью, он сам вышел на крыльцо.
— Ты долго будешь здесь топтаться? — спросил старик, придерживая на плечах дубленку.
— Э-э-э-э, — немного опешила я, — у вас нет словаря по инописи?
— Есть, — Семеныч прищурился и, заметив книгу, спросил, — что на ночь глядя переводить собралась?
Староста уже протянул руку, чтобы взять книжку целителя, как рядом раздался совершенно спокойный голос:
— Дай, — справа от меня появился хранитель и добавил: — пожалуйста.
Чему-чему, а его появлению удивляться не стоило, Ефим всегда приходил, когда хотел и куда хотел, внушало беспокойство отсутствие следов на свежевыпавшем снеге, но я даже нашла в себе силы улыбнуться и поблагодарить парня, пока старик ушел в дом за словарем. Ефим коснулся пальцами фуражки и склонил голову — жест заменяющий сотни слов.
— Еще у меня рука болит, — пожаловалась я не к месту.
Хранитель улыбнулся и поднял большой палец. Занятно, раньше такие мелочи, как потеря конечностей, его не волновали. Простой открытый взгляд молодого парня, чуть-чуть любопытства, чуть-чуть одобрения, иронии и огромная надежда — вот что я увидела в них. Он велел Семенычу дать мне книгу! Гадай теперь, почему.
— Вот, — старик сунул мне пухлый том в мягкой обложке, края страниц обтрепались и загибались в разные стороны, — самое полное издание. Специально в типографии заказывали. Можешь оставить себе.
— Спасибо.
— Иди спать, — попросил он и скрылся в доме.
Я обернулась. Хранителя на крыльце не было.
Что ж! Я взвесила книжки в руках. Предстояла бессонная ночь.

Разбудила меня бабка, вернувшаяся с послеобеденного променада и громко хлопнувшая дверью. Это она так свои прогулки называла. Откуда химику, всю жизнь проработавшему на заводе синтетического каучука, известны такие слова, непонятно — разве что из любовных романов. Какой Булгаков, какие «Мастер и Маргарита», скорее уж, Беатрис Смол и Барбара Картленд, чьи томики с томными полуобнаженными красавцами на ярких обложках я нашла у Марьи Николаевны под подушкой, когда перестилала постель.
На старушку распространялся карантин: всем новым жителям запрещалось покидать стежку целый год по внутреннему кругу, так что она гуляла по селу. Я знала, что в целях безопасности надо запереть ее в комнате, поставить забор и запретить выходить за территорию. Но тогда чем бы мой дом отличался от центра? Отдельной каморкой два на два? Отпуская ее в первый раз, я едва не поседела и, конечно же, потащилась следом, в глубине души понимая, что посадить бабку на поводок — плохая идея, а быть круглые сутки рядом я не смогу. Может быть, я оказала нам обоим плохую услугу, забрав старушку из специализированного заведения. Может быть. Однако блеск глаз, улыбка и желание жить, проснувшееся в ней, говорили об обратном. Как бы теперь это желание реализовать по максимуму, чтобы никто ретивый, не перечеркнул одним ударом ее время.
Первый выход Марья Николаевна обставила торжественно, в стиле «на людей посмотреть — себя показать». Алый плащ, черный в розовый горох зонт, башмаки а-ля Фрекен Бок, облако белоснежных курчавых волос в художественном беспорядке, белые перчатки, на маленьком сморщенном личике помада в тон плащу, духи «Красная Москва», театральная сумочка через плечо. Мэри Поппинс местного разлива шестьдесят лет спустя. И великая воительница Ольга с ножом на поясе в десяти шагах позади. Мы произвели фурор. Местные при виде этого великолепия либо впадали в ступор, любо плевали через левое плечо, если б могли, думаю, и перекрестились бы. Бабка в ответ радостно растягивала губы, демонстрируя белизну зубных протезов.
Мне, помню, в качестве приветствия подарили отрубленную человеческую голову на шесте, по аналогии с домашними пирогами на новоселье. Срок годности подарка истек еще на прошлой неделе, хотя мухи со мной были не согласны. От старухи же предпочитали держаться подальше, так как она не только выглядела оригинально, а, как пояснил мне позже Семеныч, отличалась нестандартностью мышления. Полной нестандартностью. Меня они читали, то есть чувствовали эмоции, отличали ложь от правды. Друг друга тоже в меру умения и желания подложить свинью ближнему. А вот мою старуху не могли, оттого и предпочитали держаться подальше, раз уж убрать это старое мясо не позволял охранный знак.
Забавная картина, когда вурдалак или оборотень дико улыбаясь бабке издалека, заранее переходят на другую сторону улицы, боясь заразиться бешенством, не иначе. Марья Николаевна кивала в ответ и продолжала гулять, пугая немногочисленных детей и животных. Лично видела, как подрастающему мороку мать, указав на старушку, предостерегающе сказала: «Осторожно, юродивая», — нечисть всегда таких побаивалась, люди их еще называли блаженными, близкими к богу.
Просидев всю ночь над переводом, под утро я на минутку положила голову на руки, а подняла после обеда от стука двери, это при условии, что она новая и закрывается достаточно мягко. Слава святым, утренний сон обошелся без традиционного посещения подземелья, лишь печати родов плавали вокруг меня, а я их ловила и складывала в стопочку.
— Мы, конечно, университетов не кончали, — Марья Николаевна сдвинула на край стола исчерканные бумаги, — все при мужьях да при детях…
Я потерла переносицу и отключилась от бормотания на тему неправильной жизненной позиции. Ворчала бабка без злобы, скорее по привычке, нежели по необходимости.
Перевести книгу не удалось. Ничего удивительного — с одним словарем, без малейшего знания смысловых конструкций, времен, изменений слов по числам, падежам и спряжениям, плюс многие слова давно уже вышли из обихода и не употреблялись. Я сосредоточилась на названиях знаков и их принадлежности. Теперь осталось сообразить, чем мне это поможет. Я наморщила лоб. Первое, что я вынесла из книги это количество родов. Точную цифру не знал и автор. Нечисти было много. У каждого вида свой знак: от очевидных, вроде очертания замочной скважины у ключников, до непонятной спирали психарей.
Некоторые так и остались загадкой. Надписи под картинкой переводились, смысл ускользал. Перевернутый трезубец, более подходивший бесам или, на худой конец, русалкам, хоть какая-то логика прослеживалась, переводился как «природа, рост, созерцание». Прошло немало времени, прежде чем до меня дошло, что это не перевернутые вилы, а дерево с корнями, переводится как «жизнь леса», знак лешаков.
Надпись под галочкой, напоминавшей провал сердечного ритма на медицинском мониторе, да-да, я посмотрела пару серий любимого бабкиного сериала, переводилась как «птица» и «торговля». У меня в голове сперва вертелся «птичий базар», а уж потом я поняла, что птица в инописи может переводиться как «весть», и знак принадлежит вестникам.
Некоторые знаки я так и не разгадала. Две скобы, лежащие горизонтально вогнутыми сторонами друг напротив друга и пересекающимися концами, были похожи на конфету, надпись гласила — «легкость». Как я ни старалась, но ни один вид летающей нечисти припомнить не могла, все твердо стояли ногами на земле. Род ветров-охотников, которых с натяжкой можно было пристегнуть к символу, исключался, так как их знак я определила ранее. Английская буква «Z». Как в фильмах о Зорро позиционировалась как «отданный долг» или «отдать долг». Тут даже фантазия пробуксовывала.
Знаки обладали магической силой, ясно и без перевода. Один из них мне бесплатный тур по темным подземным залам организовал и руку обжег да так, что следов не осталось. Нужно выяснить: это особенность знака черного целителя, на волне собственного величия выгравировавшего эмблему рода в зале для малых торжеств в подвале? Или так было бы с любым, кто дотрагивался до святыни грязными человеческими руками? Если подумать, один вариант не исключал другого.
— Дочка, — позвала бабка, — если с деньгами совсем плохо, я договорюсь с Ритой-почтальоншей, она будет тебе мою пенсию отдавать.
Я моргнула, возвращаясь в реальность. Марья Николаевна возилась у плиты. Какими извилистыми переходами шли ее мысли, чтобы к такому прийти, неизвестно. Но взволновало меня не это. Какая пенсия? Какая почтальонша? Единственная, кого я знала со схожим именем, — Ританис, старая баньши, по-нашему карка, такая, кроме вестей о скорой смерти и других столь же приятных вещей, ничего не приносит. Где их с бабкой нечистый свел?
— Не думала, что доживу до дня, когда начну стыдиться сына, — она поджала губы.
— При чем тут Веник? — Я потеряла нить рассуждений и ошиблась с именем. И у кого из нас проблемы с мозгами?
— Нормальный мужик обеспечит свою женщину или хотя бы не заставит ее содержать собственную мать, — она с такой силой поставила чайник на плиту, что подпрыгнули конфорки, — а не вынудит мать своих детей зарабатывать переводами ночь напролет, глаз не смыкаючи. Это его долг, в конце концов.
Долг? Веник? Слова всколыхнули в голове какую-то ассоциацию. Я рассмеялась, встала и чмокнула Марью Николаевну в мягкую морщинистую щеку. Не сказать, что меня посетило откровение, нет, но теперь я знаю, с чего начать. Книга экспериментатора, ботинки, куртка, шарф, перчатки, надевать больно, но пусть в кармане валяются в надежде на чудесное исцеление. Я быстро одевалась, не оставляя себе времени передумать.
— С Ритой-почтальоншей я сама поговорю, — сказала я Марье Николаевне, перед тем как выйти.
Через минуту я стучала в дверь к соседу. Фраза о долге в тот момент, когда я думала о падальщике, установила связь одного с другим. Отданная душа и есть отданный долг. «Z» в круге обозначает заложника, человека с заложенной душой. Теперь я могла с ним поговорить, а то под утро мысль стучаться в дома в надежде, что мне повезет, не казалась совсем уж бредовой.
Дверь он открыл с опозданием в минуту. Я ткнула ему рисунок в книге под нос и с ходу спросила:
— Твой?
Гробокопатель оскалился. Странная одежда с чужого плеча, напоминающая костюм врача-хирурга, была покрыта живописными разводами. Рука за спиной, на рукаве ржавые ошметки, примерно такие же, как застряли меж зубов.
Святые, он питается!
— Извини, что не приглашаю к столу. — Веник перестал прятать руку. С пилой. Маленькой такой, на ножик похожей, но все-таки пилой.
Я сглотнула.
— М-м-м, — он втянул воздух, — человеческая кожа, — он посмотрел на книгу, — прекрасно.
— Знак? — Голос у меня дрогнул, так и знала, что ничего хорошего дома у целителя быть не может, одна пакость, захотелось отбросить том и вымыть руки с мылом.
— Знак мой, — подтвердил он, — вернее, всех заложников, — он поднял руки, взмахивая пилой перед моим лицом.
— В чем ты его увековечил? В базальте? Граните? Мраморе? — вызывающе спросила я, падальщик выбил меня из колеи, вряд ли стоило приходить.
— Хочешь посмотреть на мой подвал? — Гробокопатель подался вперед. — Так не придумывай предлогов, заходи и все. — Он пошире распахнул дверь.
— Веник, — я захлопнула книгу, — мне нужна помощь.
— Думаешь, мне так понравилось играть благородного героя, что я жажду повторить. — Он задумался и вдруг стал похожим на того прежнего падальщика, того, у кого ума хватает лишь вскрыть могилу да убраться с дороги более сильного. Зачарованный туповатый взгляд, безвольный подбородок, сутулость, нитки слюны в уголке рта не хватает. — Давай вернемся обратно. Ты правильная высокомерная девка Седого демона, хоть и в прошлом, я недалекий падальщик. Идет?
— Извини. — Я сделала шаг назад. — Извини.
Я запихнула книжку под куртку, застегнула молнию и, ругая собственную самонадеянность разными нехорошими словами, пошла обратно. Не иначе как бессонная ночь сказалась, раз я решила обратиться к гробовщику.
— Но я знаю того, у кого знак оформлен как раз в таком антураже. — Я остановилась. — Не знал, что тебя это заводит.

Падальщик со мной не пошел, и непонятно, кто больше был рад: я, что не пришлось отрывать его от трапезы, или он, что не оторвала его от трапезы. Веник назвал имя, запретил ссылаться на него и закрыл дверь.
Сваара Тина, первое — вид заложника, второе — имя. Нечисть вражды и ссор. Непонятно, что делает у нас, обычно ссорщицы предпочитают места, где практикуют набеги на соседей, кровную месть и воровство детей, наше Юково в этом плане — тухлое болото, не то чтобы все тихо и мирно, но полномасштабные военные действия староста пресекает на корню. С одной стороны, одно из относительно безобидных созданий, никогда не ставящих цель довести людей или себе подобных до смертоубийства, потому как ни человеческое мясо, ни флюиды смерти его не привлекают. Но как представишь, сколько пострадало, было убито, покалечено или морально унижено в конфликтах, которые она помогла раздуть, язык не поворачивается назвать ее неопасной.
Следуя указаниям гробовщика, я остановилась перед двухэтажным каменным строением на восточной окраине села. Дом обступали деревья, дающие летом спасительную тень и уют. Зимой же черные ветки-плети скрылись под белыми, подтаявшими с одной стороны шапками снега. Еще одна лежала на двускатной крыше неопределенного цвета. Ставни заменены на современные стеклопакеты, редкость в нашей тили-мили-тряндии. Веселенькие занавески цвета солнца, зелень на окнах. Пряничный домик тетушки-феи.
Я отряхнула ботинки, пытаясь придумать достойный повод взглянуть на чужой подвал. Без толку, мысли блуждали извилистыми путями, предпочитая не приближаться к цели. Дверь открылась ровно в тот момент, когда я занесла руку для стука. Меня видели и ждали, решусь я или нет.
— Здравствуйте, Тина. Я Ольга.
Кроме приветствия, больше ничего не придумывалось, я даже с тоской глянула по обе стороны от крыльца в надежде, что появится нечто и натолкнет на дельную мысль. А собственно, какого черта! Почему я должна врать? Потому что тут ни от кого правды не допросишься? Потому что ее могут использовать против меня? И что? Правда — малоценный товар в нашем мире, но главное — ее ценю я.
— Если это возможно, я хотела бы взглянуть на ваш подвал, — прямо спросила я, женщина заинтересованно наклонила голову, и я как смогла, пояснила. — Мне кошмары снятся о подземельях, плавящемся камне и знаке рода. Еще у меня рука болит, как от ожога. Левая, — я подняла кисть на уровень глаз.
Я удивилась, но этого хватило, сваара распахнула дверь приглашающим жестом. Когда она заложила душу и стала нечистью, ей было лет сорок, среднего роста и телосложения, волосы неопределенного мышиного цвета, но густые, лицо сердечком, серые глаза, красивые изогнутые губы. Приятная женщина.
Без вопросов она отвела меня вниз, в подвал. Ради разнообразия этот больше походил на мой, чем на каменный мешок целителя. Деревянная лестница с перилами, дверь с засовом, хотя комната — все тот же пятигранник с узорами из желобов на полу. Пара стен совсем по-домашнему занята полками с банками помидоров, огурцов, компотов. Две сияют чистотой необработанного камня, и центре третья со знаком. Каменная «Z» в круге на каменном пятне песочного цвета.
Рука ожидаемо заныла. Я собралась с духом, стараясь отстраниться от ощущений, шагнула к стене и коснулась вплавленных линий. Рука болела. Не слабее, не сильнее, чем до этого. Никаких неожиданностей, потолок не рухнул мне на голову, огонь возмездия не испепелил на месте, апокалипсис не наступил. Подвал, стена, знак, дрожащие пальцы.
— Еще что-нибудь? — спросила женщина, в голосе слышалась улыбка.
— Нет, — уныло ответила я, поднимаясь наверх.
Ничего больше в голову не приходило. Куда идти дальше, я не представляла. Совсем необязательно связывать боль и эти знаки. Вдруг я при моем везении умудрилась какую-нибудь болячку подцепить, а все остальное психоз и банальные совпадения?
Верилось с трудом, вернее, не верилось вовсе.
— Я бы еще порекомендовала подвал старосты посмотреть, — раздалось из-за спины, я обернулась, женщина смотрела спокойно и открыто. — Если вы любите искусство подземелий прошлого столетия, его образец является самым ценным и интересным.
Логично. Если что-то происходит на стежке, а ее глава ни сном ни духом, грош ему цена. Что-то происходило, теперь я знала это точно. Плохо то, что добиться ответов от старика, если он не хочет отвечать, нереально.
Я поклонилась в стиле хранителя, потому как подобрать слова, соответствующие случаю, не получалось. Женщина ответила не менее вежливым кивком. Такое общение начинало мне нравиться.
У Семеныча я была уже через десять минут, сидела, сверлила сердитым взглядом спину. Он шевелил кочергой дрова в камине и поворачиваться не торопился. Сегодня для разнообразия я застала старика на диване в гостиной, где он медитировал на открытый огонь. Гармонию нарушала скорбная складка на лбу. Не все спокойно в Северных пределах.
— Семен Евгеньевич, покажите мне ваш подвал, — сразу попросила я.
Старик вздохнул, спина напряглась. Что бы он сейчас мне ни сказал, я знала, знак в камне у него есть. Понять бы еще, чем мне это грозит.
— Не могу, — не оборачиваясь, ответил староста, — пока не могу.
— Почему? Что происходит? — Я сидела на диване, не отводя глаз от камина и человека, сидевшего на корточках перед огнем. — Рука болит, словно с нее сняли кожу, но это не так страшно, по сравнению с тем, куда я отправляюсь каждую ночь. Я спать боюсь.
Семеныч обернулся, взгляд оставался таким же темным и острым, под глазами залегли тени, думаю, вопрос о хорошем сне актуален для нас обоих. Он был обеспокоен, но вот лишал ли нас покоя один и тот же вопрос или нет, еще предстояло выяснить.
— Сегодня две семьи уехали, — глядя в пространство, сказал староста.
— Что со мной происходит? — не позволила отвлечь себя я.
— Сначала целитель, потом эти. Кто завтра? — Он вздохнул.
— Если не ответите на мой вопрос, я возьму бабку, кину чемодан в багажник… Стежек много.
— Ольга, я не могу, сейчас не могу, — старик поставил кочергу на подставку, — для твоего же блага.
— Не говорите так, — я медленно поднялась, висок кольнуло болью, — в прошлый раз вы тоже говорили, что ничего не происходит и надо всего лишь подождать. Я послушалась. А в мире прошло десять лет, умерли моя мать и брат, так и не узнав, что мы с Алисой живы, но до последнего на это надеясь. Не смейте больше говорить о благе, потому что ваше благо мне и на хрен не нужно!
Я перевела дыхание, вот как чувствовала, что толку от визита не будет, но сейчас я слишком раздражена, чтобы слушать что бы то ни было, кроме прямых ответов.
— Пошла вон, — тихо скомандовал ведьмак, — пока не передумал и не заставил здесь полы языком вымыть, ему такое только на пользу пойдет.
— Не расскажете? — Он отвернулся, а я стала застегивать куртку. — Тогда прощайте. Хватит с меня, пусть у вас кто-нибудь другой развлекает.
Он мог бы остановить меня либо силой, ведьмак он или не ведьмак, либо словом, сказав правду. Он этого не сделал, он не сделал ничего. Я ушла с твердым намерением исчезнуть из этих краев. Но по мере приближения к дому запал, как водится, стал стихать. Святые, что же мне делать?
Я уже в третий раз сворачивала на тропинку, огибающую дом, на ходу лучше думалось, и я не хотела возвращаться туда без решения. Либо уезжать, либо оставаться. Ни то, ни другое в чистом виде меня не устраивало. Я хотела остаться, но на моих условиях.
В ушах все еще звучал тихий голос ведьмака. Угроза была вполне осуществимой, а наказание не самым страшным. В прошлый раз, когда меня занесло и я забыла, кто здесь хозяин, а кто человек, чистила выгребную яму старой ржавой лопатой, а когда она сломалась, руками, под хохот толпы, то и дело скатываясь в вонючее содержимое. Сохранились у нас еще в Юково несколько домов, которых не затронуло ни канализацией, ни водопроводом.
— Ольга! Вы ведь Ольга?
Я остановилась. Дорогу мне загородила молодая женщина в светлой шубке и спортивных сапожках. Снежинки падали на блестящие каштановые волосы, большие темные глаза смотрели с интересом, вздернутый нос немного сморщился. Маленькая сумочка на тонком ремешке через плечо, которую она сейчас сжимала тонкими пальцами с идеальным маникюром. Ухоженная красавица с изящной фигурой.
— Да, — я подошла ближе, — я Ольга.
— А я Вера, — внимательный взгляд, призванный сказать больше, чем слова, — та самая вестник, подруга Кати и Милы.
— Святые!
Я в панике огляделась, на тропинке за моим домом не было видно ни одной живой, мертвой или заложенной души. Схватив девушку за руку, под возмущенное «эй» я оттащила ее за ближайший куст.
— Спятили! Что вы здесь делаете?
Она вырвала руку, картинно тряхнула ее, чтобы тут же схватить меня самой, но уже за ладонь и прежде, чем мир взорвался цветными искрами, я почувствовала горячую поверхность чего-то твердого между нашими ладонями. Управляемый артефакт. Святые! У нее магический предмет, не причиняющий вреда владельцу, на которого настроен, чтобы он ни делал, все достанется мне.
— То, что хочу! Наконец-то я делаю то, что хочу! — сказала она прямо мне в лицо.
Мир брызнул в разные стороны стеклышками калейдоскопа, оставляя вместо себя непроницаемую черноту. Последняя отчетливая мысль была об отсутствии страха. Не у меня, у нее. У девушки, которую ищет не последний ведьмак в нашей тили-мили-тряндии, у воровки, подставившей девчонок и явившейся к нам в дом средь бела дня, должна быть хоть толика беспокойства или разумного опасения. Но ничего не было, в глазах лишь ожидание. Она ждала меня. И дождалась.

Обратно мир собирался мучительно медленно, так ребенок складывает пазлы из большого количества фрагментов, сложной картинки, которую он не видел никогда ранее. Первый кусочек — безумное кружение, водоворот из которого никак не удавалось выбраться. Пазл второй — что-то холодное и жесткое под щекой, и, если пытаешься пошевелиться, скорость водоворота увеличивается. Я замерла, чтобы снизить кружение. Два кусочка долго были единственными и никак не желали совмещаться. Нужен третий. Глаза открывались и закрывались, не в силах выносить это мельтешение, но все равно заставила себя смотреть. Смазанная и малопривлекательная картинка. Темные, покрытые изморозью решетки, полумрак, грязный, какой-то полосатый пол. И холод, везде холод, проникший в каждую клеточку тела, заставляя несуществующего ребенка складывать картинку все быстрее и быстрее.
Никогда раньше я не попадала ни в вытрезвитель, ни в обезьянник, ни в какую другую вариацию каталажки, так что сравнивать не с чем. Но, видно, правду говорят: от сумы и от тюрьмы не зарекайся, настал и мой черед. И мне категорически здесь не нравилось. Я села на деревянной лавке, заменяющей кровать. Комната сделала несколько оборотов и остановилась. Судя по температуре, стены тут тонкие, а отопление — непозволительная роскошь для пленников. Одно то, что я проснулась, радует безмерно, значит, я здесь относительно недолго. Продрогнуть успела, но замерзнуть совсем пока нет.
Помещение напоминало конюшню, только вместо стойл клетки с деревянными нарами. Больше ничего: ни лампочек под потолком, ни матраса, ни миски с водой, которой было бы так удобно долбить по прутьям в знак протеста, ни туалета. Гости в этом месте не задерживаются, а если и задерживаются, им становится не до бытовых удобств.
Я выпрямилась и закашлялась от ледяного воздуха в легких, внутри будто сосульки выросли. Надо выбираться. Или требовать обогреватель, ссылаясь на женевскую конвенцию о гуманном отношении к военнопленным. Одежду и обувь мне, к счастью, оставили, а вот ни мобильного, ни ключей, ни книги, ни карманного зеркальца не наблюдалось, правда, перчатки все так же торчали из кармана. Какая трогательная забота! Еще один плюс стал приятным бонусом: рука практически не болела. Я сжала и разжала кулак, пальцы слушались, кожа не горела огнем, почти никаких неприятных ощущений.
Узкий пенал клетки, решетки вместо стен, потолка и пола, никаких полосок, как показалось мне сначала, лишь плоские прутья. Кровать — не что иное, как доски на металлических уголках, приваренных к перекладинам. Узкая дверь, навесной замок с той стороны. Шатаясь, я преодолела два метра до двери и, шипя от прикосновения к холоду, подергала дужку. Металл лязгнул о металл.
Пришла мысль согреться движением: приседания, махи руками, но из-за кашля и возобновившегося головокружения я чуть не свалилась, успела ухватиться за прутья и восстановить дыхание.
Оценить размеры помещения было сложно, дальняя стена терялась в полумраке, узкие окошки под потолком подсказывали, что день клонился к вечеру, скоро станет совсем темно. В центре конюшни ряд из четырех клеток, моя первая, почти в углу, до одной стены — расстояние в ладонь, до второй — в локоть. Я стукнула по доскам, постройка старая, но не настолько, чтобы разваливаться от приложенного усилия. Вторая клетка пустая, как и следующая, а вот в последней кто-то был. Кто-то достаточно высокий, чтобы ноги свисали с лавки, лежал совершенно неподвижно. Судя по большому размеру ботинок, мужчина. Я немного сдвинулась и вытянула шею, пытаясь разглядеть незнакомца. Несмотря на холод, лоб покрылся испариной, потому что последнюю клетку занимал пропавший целитель. Бледный до синевы, небритый, страшный в своей неподвижности. В центре лба, частично скрытый упавшими волосами, лежал плоский камешек, такой удобно запускать в волны и считать, сколько раз выпрыгнет. В отличие от обычного, этот покрывали белые черточки инописи. Еще один артефакт, меньше всего похитителям нужно, чтобы Константин пришел в себя.
— Камень сна, — сказал голос из полумрака, я дернулась, — пока контакт не прерван, он будет спать. Рано или поздно сон станет вечным. Резервы организма истощатся, он уйдет за грань.
Голос мужской и очень усталый.
Эх, явиди на тебя нет, уж она показала бы тебе резервы твоего же организма, причем предметно.
— Кто вы? Почему это делаете? Зачем вам я?
— Сколько вопросов. — Мужчина шевельнулся, его тень колыхнулась.
— Язык не мешало бы укоротить, — из сумрака вышла девушка в светлой шубке, — он тебе явно лишний.
Я смотрела в красивое надменное лицо, кривящееся от злобы. Эту девушку я видела впервые, не может же она винить меня в разногласиях с ведьмаком, если уж сама и заварила эту кашу. Или может?
— Забавно наблюдать за твоими метаниями, — она усмехнулась. — Не менее забавно будет смотреть на то, как ты сдохнешь. А ты сдохнешь, и знаешь почему?
— Знаю. — Я вернула ухмылку.
В последнее время случилось многое, в том числе пугающее до судорог и холода в кишках, но постоянно бояться невозможно. То, что я смогла сдержать в доме у старика, выплеснулось здесь. Страх перед неизвестностью трансформировался в злость, а она, как известно, плохой советчик. Именно из-за неспособности держать под контролем язык меня часто и наказывали общественно неполезными работами.
— Вы меня убьете, ибо этого требуют ваши убеждения, обострившиеся на фоне вегетарианства.
— Ничего, — она сморщила нос, — скоро станет не до веселья. Ты не сможешь сопротивляться холоду, хотя я бы предпочла что-нибудь более зрелищное крикам и кровавым пузырям. Жаль, Тимур считает это излишним, опять же наследим.
— Вы так наследили, и рано или поздно по этим следам пойдут.
— Конечно, — согласился мужской голос из сумрака, или мне следует называть его Тимуром, — и это будет поздно. Найдут тела и успокоятся, а даже если нет, мы будем далеко, в Белой цитадели. На земли Прекрасного демона не сунутся, Седой конфликты не приветствует.
— Чувствую себя важной персоной, — я перевела взгляд с пятна в сумраке на девушку, — Тимур и Вера. Воровка и трус, бросивший своего сына и его мать.
Женщина рассерженной кошкой подскочила к клетке.
— Да что ты понимаешь. Ее и наняли для этого, все, что от нее требовалось, это отойти в сторону, но девка была упрямой.
— Она должна была сама положить сына на алтарь? Не многого ли требуете? — Я села на нары. — Никого вы не нанимали, от человеческого ребенка на алтаре во славу рода толку мало. И как оно, — я посмотрела Вере прямо в глаза, — ждать, когда он придет от другой, ощущать ее запах, представлять ее поцелуи?
— Заткнись, тварь, — она выбросила руку сквозь прутья, желая схватить меня, глупый жест, отчаянный, пальцы напоминали скрюченную птичью лапу.
— Слышала, у тебя есть сын, почему бы ему не полежать на алтаре? Говорят, это совершенно безопасно для здоровья, — продолжала я, Вера взвизгнула.
— Хватит, — приказал мужчина, — не понимаешь, что она делает? Маленький укус на прощание. Ты уйдешь, а она останется.
Вера отошла от прутьев и несколько секунд смотрела в пространство, стараясь взять себя в руки.
— Вы правы, девушка. У нас есть сын, но я не могу принести его в жертву. Пришлось завести еще одного. Обидно, что у Баяяра все получилось, у него есть дочь, есть жертва, а у меня нет.
— Без жертв обойтись не пробовали? Уверяю, проблем сразу станет меньше в разы.
— Не могу, — тень развела руками, — если никого не можешь положить на алтарь, значит, ты слаб. Я ушел от хозяина до жертвенного дня.
— Ушел? Просто взял и ушел? — Я засмеялась. — Так кто из нас умрет раньше? Когда Седой узнает…
— Он все знает. И даже хотел помочь. Увы. Лучше уйти, чем прослыть слабым.
— У нового хозяина ничего не изменится. Вы ничего не выиграете.
— Выиграю. Время. И не только его. Говорят, Прекрасный демон не поощряет жертвы. Врут? В любом случае у нас будет время снова сыграть в эту игру.
— И на этот раз я прослежу за всем лично. — Вера сжала кулаки. — Девка умрет сразу, быстро и без изысков.
— Сама ручки испачкаешь? — Я засмеялась. — Без подстав и присвоения денег, без планов убить чужими руками? Без унижений перед демоном, чтобы разгреб ваше дерьмо?
— Если бы не ты, дура! — Она закричала. — Влезла, куда не следует! Но ничего, — она удовлетворенно кивнула, — эта несговорчивая девка за все заплатила. Я об этом позаботилась.
— Filii de terra  не допустит…
— На любую магию найдется обходной путь, — девушка засмеялась.
Я вдохнула и закашлялась. Это неправда, не может быть правдой. Никто с дурными намерениями не проникнет туда, Мила в безопасности. Больше всего пугало, что она говорила об этом как о свершившемся факте.
— Целитель вам зачем? — Я сглотнула вязкую слюну и перевела разговор в другое русло. — Геморрой замучил? Или простата пошаливает?
— Нет, — мужчина оставался спокоен, — это подарок новому хозяину, с пустыми руками в Белую цитадель как-то неудобно.
— Странные у него вкусы, — я даже опешила, — ну, передавайте, пусть будут счастливы.
— Дура, — высказалась Вера, — когда ваше Юково загнется, у Седого станет на одну стежку меньше. Другие демоны это оценят.
Я нахмурилась, с целителем они могли делать все что хотели, а вот с селом — нет. У меня там бабка осталась.
— Он — опора стежки. Не знала? Одна из, но мы будем вышибать их по одной, пока…
— Довольно, — скомандовал мужчина, — ты отомстила. Остальное ее не касается. Идем.
Вера улыбнулась. Ярко и безумно.
— Хочу, чтобы в последние часы ты думала обо мне, — она помахала рукой, — ты ведь окажешь мне такую любезность?
В дальней стене открылась дверь, и на мгновение в неярком свете уходящего дня я увидела силуэт мужчины и женщины, вышедших отсюда и оставивших меня наедине с ледяным сном целителя. И мыслями.
Первые полчаса я провела в неподвижности. Пытаясь впихнуть в себя, осознать то, что они нашли нужным мне сказать. Иллюзий я не питала, если бы мужчина не захотел, Вера бы не открыла рот.
Итак, они мстят, я для девушки — вишенка на торте. Я перешла им дорогу, помогла спасти Милу и Игоря, о ней и угрозах в ее адрес я решила пока не думать, потому как сделать ничего не могла. Ну, это для Веры, а для Тимура я так, побочный продукт, ему нужна стежка.
Как она сказала об основах? «Мы будем вышибать их по одной…» Одна из этих основ лежала в беспамятстве через две клетки. И что-то подсказывало: я знаю следующих кандидатов на выбивание, тех, кто тяготеет к оформлению знака рода в характерном антураже. Надеюсь, их больше чем двое. То-то Ефим так озабочен. Хранителя действительно было жалко, он не сделал ни мне, ни кому другому ничего плохого. Стежка под угрозой, а значит, и его жизнь.
Кирилл пытался помочь этим двоим. Далеко не бескорыстно, я уверена, но когда не получилось, отпустил. Вот так просто? Личного вестника, задумавшего и осуществляющего предательство? Иначе угрозой стежке не назовешь. Это невозможно по причинам, которые никогда не обсуждают вслух. Значит, у демона в этом деле свой интерес. Раз эти двое еще живы, значит, так надо хозяину предела.
Ладно, об этом потом, если это потом будет. Еще три-четыре часа, и мне уже не захочется шевелиться, я прикорну на краю деревянной лавки, а проснусь очень далеко отсюда. Силой организма нечисти я не обладаю. Я покосилась на Константина, остро завидуя его выносливости. Сколько он здесь? Почти неделю, если считать со дня пропажи, лежит в одной позе, без движения, почти на уличном холоде, стены защищают от осадков и ветра, но и только. И еще жив! Мне на такое рассчитывать не стоит.
Будут ли меня искать? Хотелось бы верить, но… Я закрыла глаза. Сама же заявила старосте, что уйду, если он не скажет правду. Вот и ушла. Старушку бросила, но мало ли, разные бывают ситуации. Многие вообще не понимают, зачем я ее взяла, так что, если брошу, особо не удивятся. Неутешительно, но, возможно, поисков не будет.
А если все-таки будут? Найдут ли следы? Конечно, при условии, что будут знать, что искать. Вера воспользовалась артефактом, а это не лекарственное или химическое средство, не медицинский препарат с резким запахом и не заклинание, остатки которого мог бы увидеть ведьмак. Артефакт пассивен, он выполняет одну функцию, одну задачу и не оставляет следов. Отследить его мог бы создатель, да и то если заложил нужную основу при создании.
Для любых поисков необходимо время, а его у меня нет, вряд ли я переживу предстоящую ночь. Вывод прост, повторюсь — надо выбираться отсюда.
Я подергала замок, он по-прежнему выполнял возложенную на него функцию. Единственное, чем бы я могла поковырять в нем, это замочек сережки. Останавливало полное незнание предмета и сомнение в твердости такого металла, как золото. К сожалению, ничего крепче у меня не было, и замок остался на месте.
Шаг второй: тщательно сантиметр за сантиметром осмотреть клетку, на предмет дефектов, зазоров, ржавых и погнутых прутьев, выступающих заклепок и святые знает чего еще. Мне нужен шанс, за который можно уцепиться. Ничего. Клетка далеко не новая, но крепкая, ни ржавчины, ни слабых заклепок. Грязь да холод. Умирать в таких декорациях совершенно не хотелось. С этим делом вообще торопиться не стоит.
Я стала впадать в уныние, а из него, решив не останавливаться на полпути, в отчаяние. Этим я могу объяснить, что унизилась до криков и просьб. Закатила образцово показательную истерику. Я стучала ногами по прутьям, выходило не очень громко, но я компенсировала это голосом. Звала. Кого угодно. Веру, Тимура, Пашку, Семеныча, даже Кирилла и бабку. Обещала все что угодно. Слава святым, приступ кашля после особенно сильного выкрика лишил меня возможности унижаться дальше. Теперь я могла лишь сипеть и плакать.
Стало жалко себя, забравшись с ногами на скамейку, я уткнулась в колени и наревелась всласть. Жаловалась на несправедливость судьбы. Унялась, когда заболела голова и потянуло в сон. Плохой признак. Делать это я себе категорически отсоветовала — не проснусь.
Итак, самой без помощи мне из этой клетки не выбраться. Жаль, добровольные помощники в очередь не выстраиваются. Поблизости только спящий красавец. Я повернула голову. Каковы шансы, что будь Константин в сознании, он смог бы выбраться и меня по доброте душевной с собой захватить? Думаю, вполне реальные, ну насчет выбраться, по крайней мере. Он колдун, не зря же его под артефактом держат.
Воодушевившись, я вытерла слезы и посмотрела на неподвижного целителя. В сон его погружает артефакт, камень надо убрать, прервать контакт с кожей, попросту скинуть. Хорошо, что артефакт не закрепили, закрой они его хотя бы эластичной лентой, не было бы и этого призрачного шанса. Кинуть можно было разве что перчатками и ботинками. Первые слишком легкие, не факт, что долетят, а без ботинок я замерзну быстрее. И чего бы им меня летом не похитить? Через пару дней все растает.
Начала я с перчаток. Первая долетела до середины пустой клетки, вторая застряла между двумя пустыми клетками, зацепившись за перекладину и повиснув темной тряпочкой. С ботинком я решила быть осторожнее. Вытащив шнурки, я связала их и меж собой и привязала к правому. Бросок. Бросок. Еще один. Ботинок стукался о прутья, задевал перекладины и терял скорость. Я притаскивала его обратно, повторяя попытку. Что-то рано я воодушевилась. После не знаю какого по счету броска я поняла, что пробросить вращающийся в воздухе ботинок через две клетки, не задеть прутья и сбить камень с головы целителя невозможно. Но я продолжала попытки, отказываясь признавать поражение. Еще и еще, пока не перестала чувствовать ступню, не покачнулась. Подтащила ботинок в последний раз, вставила шнурки, растерла как могла ногу и надела ботинок.
Опять закашлялась. Показалось, или стало еще холоднее? Идей не было, остались одни фантазии. О прекрасном и не очень. О магии, дремавшей глубоко внутри, Семеныч проверял и ни грана колдовской силы не нашел, и проснувшейся в самый нужный момент, с помощью которой я разношу тут все на фиг. О глобальном потеплении и его стремительном наступлении на одно конкретное место. О землетрясении, способном не только стряхнуть камень с головы целителя, но и весь сарай целиком с лица земли. Тут моя мысль за что-то зацепилась. За что-то реальное. Что устроить вполне в моих силах. За землетрясение. Нет, сотрясать твердь не в моих силах, а вот клетку…
Чтобы проверить реальность идеи, я стала на лавку, уперлась ногой в стену и оттолкнулась. Ничего. Еще раз, сильнее. Клетка дрогнула, приподнялась на пару сантиметров и упала обратно. Тяжело, но возможно. Трудность в том, что клеток тут не одна, а четыре. Стоят на расстоянии пары ладоней друг от друга. Если смогу оттолкнуться от стены достаточно сильно, если моя клетка толкнет соседнюю, а та в свою очередь следующую, а следующая уже ударит ту, в которой лежит целитель, по принципу домино. Клетки будут бить по широким сторонам друг друга, тогда как стоят на узких. Собственно, мне совсем не обязательно ронять последнюю клетку, достаточно хорошего толчка, встряски и камень слетит.
Что-то многовато этих «если», но не попробуешь — не узнаешь. Натянув рукава на ладони, раз перчаток больше нет, я перекинула ноги через горизонтальную перекладину, практически сев на нее, уперлась ногами в стену, ухватилась за прутья и оттолкнулась. Тяжело. Очень тяжело. Первые несколько раз клетка качнулась. Я не сдавалась. И раз на пятый моя темница впервые задела соседнюю и вернулась обратно. Железо отозвалось неприятным лязгом.
Будь я худенькой изящной статуэткой вроде Веры, у меня бы ничего не вышло. Я всегда была крепенькой, не толстой, но и не худенькой, не могла похвастать длинными красивыми ногами и лебединой шеей. Зато у меня всегда была талия, пусть и не классически принятыми шестьюдесятью сантиметрами, всегда была попа, и грудь. Не идеал конечно, но жаловаться глупо, многим повезло и того меньше. Меня не взяли бы в модели, но и на диету не сажали. Хороший крепкий середнячок, вот кто я, без проблем со здоровьем и без желания что-то в себе изменить.
Силы таяли, и я понимала, что, если не толкну клетку достаточно сильно в ближайшие несколько минут, сил не останется. Еще один толчок. Громкий лязг. То, что у меня получилось, я поняла не по звуку удара, а по изменившемуся положению клетки в пространстве. На этот раз она встала на угол, упершись другим в соседнюю, и к стене возвращаться не торопилась.
Я зажмурилась, взывая ко всем святым, ведь по закону подлости такое могло произойти с одной клеткой, а остальные не желают уподобляться костяшкам домино. Я слезла, аккуратно ставя ноги на пол сквозь прутья, и обернулась на ряд из четырех клеток. Три стояли на углах, четвертая прямо, так же, как и до этого. Целитель лежал на лавке. Но удар все-таки был, а вот камня не было.
Я позволила себе глубокий вдох облегчения и закашлялась, а когда подняла взгляд, глаза мужчины были открыты. Мутные, подернутые белесой пеленой магического сна, но живые. Целитель шумно выдохнул и моргнул.
— Константин, — просипела я.
Еще один громкий вдох — выдох. Мужчина секунду за секундой сбрасывал с себя остатки магического сна. Шевельнулись руки, дрогнули ботинки. Медленно, очень медленно мышцы вспоминали, для чего они предназначены. Я могла представить как это больно. Я видела, как он стиснул зубы, как резко натянулась кожа на скулах, слышала, как со свистом вырвался воздух из легких.
— Константин, — повторила я.
— Тихо, — зашипел он.
Несколько минут он собирался с силами, а потом попытался собраться. Даже мне, человеку далекому от медицины, и вообще от биологии, было ясно, чем закончится эта затея. Целитель, видать, соображал еще плохо, или знал свой организм лучше меня. Так или иначе, но он упал, мешком рухнул с лавки на пол и там затих.
— Константин, — как заправский попугай повторила я.
Как бы я ни относилась к экспериментатору, сейчас он моя единственная возможность спастись. Поразительно как меняется система ценностей, когда на кону собственная жизнь. Черный целитель уже не кажется воплощением ужаса, с которым я никогда раньше не разговаривала, не хотела и не могла.
Спустя долгую нервную минуту, за край лавки ухватилась бледная рука. Следом вторая. Потом показалась растрепанная русоволосая макушка.
— Заткнись, — беззлобно сказал он, — и без твоих криков голова разламывается.
Я могла бы высказаться на тему того, что кричать не могу в принципе, но решила помолчать. Умнею на глазах. Да и момент для споров неподходящий.
Константин зажмурился, а когда распахнул глаза, вместо темной зелени в них блестела яркость молодой травы, покрытая утренней росой, словно внутри включили свет. Пугающая противоестественная бледность лица отступала, к коже приливала кровь. Целитель применил магию к себе.
— Где мы? — Мужчина без проблем встал, свет в глазах погас.
— Не знаю. Меня, как и тебя, привезли под артефактом.
Мужчина нахмурился, натянул рукав на руку, как я недавно, и поднял с пола камень, избегая контакта с кожей. Некоторое время рассматривал, а потом положил в карман. Правильно, в хозяйстве все пригодится.
— Ты-то им зачем? — хмуро спросил он.
Похоже, в собственной ценности целитель не сомневался.
— Долго рассказывать, — честно ответила я, трагически вздохнула и, как назло, тут же закашлялась. На этот раз сильнее.
И тут же почувствовала, как кто-то включил внутри меня печь, горячая волна прошла по телу от макушки до кончиков пальцев на ногах, выжигая лед и холод, засевший в легких. Я охнула и снова увидела в его глазах эту нереальную блестящую, как из детского мультика, зелень.
— Не-не-не-нет, — я упала на колени.
Произошло то, чего я так давно боялась, черный целитель применил ко мне магию.
— Тебя забыл спросить, — он сплюнул, — заикание лечить не буду.
Константин подошел к двери клетки и так же, как я недавно, подергал замок.
— Сколько их?
— Видела двоих. Вера и Тимур. Она человек. Он нет.
— Ясно.
Целитель закатал рукав.
— Знаешь их? — спросила я.
Он не ответил и даже не повернул головы. Лицо мужчины стало задумчивым, а потом он вдруг совершил невозможную вещь. Поднес запястье к лицу и прокусил его. Укусил сам себя. По руке потекла кровь. Константин приложил рану к дужке замка, щедро размазывая кровь по металлу. Глаза посветлели, и магия, пройдя по руке, влилась в замок вместе с кровью. На металл будто пролили кислоту. Резкий запах ударил в ноздри, и я уже не понимала, что так пахнет: кровь или шипящее, будто испаряющееся, железо.
Замка больше не было, на пол упало исковерканное непонятное нечто. Приятно осознавать, что хоть в одном я не ошиблась: целитель оказался способен выбраться из клетки. Как бы теперь намекнуть, что я очень хочу составить ему компанию.
— Особого приглашения ждешь? — Константин указал на мое запястье.
Я вытаращила глаза. Мужчина вышел из своей клетки и встал напротив.
— На тебя свою кровь тратить не собираюсь. Решай, остаешься или идешь со мной.
Я молчала, просто была не в силах осознать, чего от меня требуют.
Целитель пожал плечами и пошел к дальней стене, где полумрак скрывал от моих человеческих глаз дверь. Больше шансов не будет! Я мысленно застонала.
— Нет! Погоди!
Стянула толстый рукав куртки. Сглотнула, поднесла запястье ко рту, прижала к зубам. Даже попыталась укусить.
Если бы кто-то приставил мне пистолет к виску или когти к горлу, что более характерно для нашей тили-мили-тряндии, я бы очень резво сделала все что надо. А так ничего не получалось, даже зная, что замерзну в этой клетке на фиг, пусть целитель и вылечил меня, отсрочив неизбежное. Когтей у горла не было, значит, смерть откладывалась на неопределенный срок, и зубы лишь оставляли болезненные отпечатки на коже, не прокалывая ее. Никак.
— Сейчас, — бормотала я, уже зная, что не смогу, отчего на глазах выступили злые слезы. Я ненавидела себя за эту слабость, но сделать ничего не могла.
Нечисть очень любит такие коктейли — отчаяние, слабость, злость, ожидание крови и боли — перемешать, но не взбалтывать, подавать в высоком стакане, пить через соломинку. Я могла бы подумать, что он вернулся, потому что пожалел. Будь я понаивнее, могла романтизировать отрицательного героя в стиле романов, что любит читать бабка, мол, не мог бросить женщину и все такое. Но он мог. И вряд ли он помнил, что такое жалость. Вернул его мой беспомощный страх, он отлично сочетается со вкусом крови. Эксклюзив. На разлив не подается, только по спецзаказу.
Целитель вырос передо мной в один миг, глаза уловили размытое пятно. Он дернул мою руку на себя, стоя вплотную к клетке. Я всхлипнула, чувствуя теплое дыхание на тонкой коже, под пальцами мужчины бешено бился пульс. И когда вены рвались под его зубами, он смотрел мне в глаза и, вместо того чтобы отстраниться, сделал глоток. Я отвернулась, не желая видеть его жадного удовольствия. Один из хреновых моментов моей жизни, не самый, конечно, не фатальный, не ужасный — плохой.
Константин наклонил руку к замку, кровь стала покрывать темный металл.
— Будет больно, — с удовольствием предупредил мужчина, и тут же, подтверждая его слова, меня накрыла боль. Будто воткнули спицу в руку, от запястья до локтя, вдоль вен, по которым бежит кровь, и начали поворачивать.
Я взвизгнула и попыталась вырваться. Он ждал этого, и сухие крепкие пальцы держали руку стальными зажимами. Кислота, в которую он превращал мою кровь, продолжала капать, прожигая дужку замка.
Платка не было, я зажимала запястье рукой и шла следом за целителем. Воображаемую спицу вынули, но руку еще дергало болью, и я вздрагивала. Такая уж особенность магии целителей, они могли воздействовать только на живую материю. Конечно, он мог сделать все менее болезненно или вообще убрать неприятные ощущения, но не захотел, для такого, как он, это как готовить без соли и специй.
Солнце садилось. Сарай оказался, хм, сараем на краю леса. Грунтовая дорога поднималась на холм к массивному бревенчатому двухэтажному коттеджу грязно-желтого цвета.
— Где мы?
— Без понятия, — целитель втянул холодный воздух, — у нас.
Кровь остановилась, и я вернула рукав куртки на место. Нужно идти. Неизвестно, сколько времени нам придется провести на открытом воздухе, хотя надо отметить: когда двигаешься не в ограниченном пространстве клетки, холод ощущается меньше, а вот ветер больше. Я огляделась: за сараем дорога брала левее и скрывалась в лесу.
— Может, туда? — указала я на лес.
— А может, вообще спрячемся? — Скривился он, не отрывая взгляда от желтого дома. — Подождем спасателей? Поисковый отряд? Чуда? Слияния миров? Изобретения телепорта?
Можно и не отвечать, ясно, что целитель пойдет в дом на холме, так же ясно, кого он надеется там встретить. Я же, напротив, туда не хотела. Это хромосома «Y» или особенность нечисти, постоянная готовность ввязаться в драку? Тем более предоставили такой неоднозначный повод.
Константин взбирался на холм, не оборачиваясь и не утруждая себя дальнейшими разговорами. Меня он с собой не звал. Но я пошла. Не в лесу же счастья пытать в одиночестве. Неизвестно, где мы, что здесь водится и чем питается.
Дом был старым, но из той категории, что всех людей переживут. Крепкий сруб, пропитанный составом, придающим дереву темную желтизну. Окна первого этажа закрыты ставнями. Прекрасный вид на округу, подсвеченную лучами красного заходящего солнца. Черный лес, петляющая по нему дорога, темная лента среди белых сугробов. Крыльцо, доски которого недавно меняли, приоткрытая массивная дверь, окрашенная в нейтральный серый цвет.
Заходить в дом Синей Бороды я не спешила. Целителю от меня пользы мало, так что пусть развлекается в одиночестве. Я прислонилась к перилам крыльца и, вглядываясь вдаль, попыталась сообразить, куда нас занесло. Константин сказал: «У нас». А значит, в обычный мир мы не выныривали. С другой стороны, Тимур и Вера могли сменить несколько стежек и вернуться обратно. В нашей тили-мили-тряндии по поводу бессознательного тела на руках спрашивать не принято. Дорог много, как обычных, так и стежек, лесов и холмов тоже, другое дело, что мало кто предпочитает жить отшельником и строить дом вдали от переходов. О доме на холме мне раньше слышать не доводилось.
Сверху раздался треск и вскрик. Женский. Я подняла голову, но ничего не увидела. Вернулась тишина. Окна дома по-прежнему были закрыты. Целитель вышел из дома минут через двадцать и выглядел весьма хорошо, в том смысле, что после примененного к себе заклинания мужчина перестал напоминать привидение, а стал больше похож на человека. Но когда он покинул желтый дом, лицо его лучилось здоровьем и довольством. Пожалуй, я не хочу знать, как он так быстро восстановил силы и за чей счет. В руках мужчина держал наши телефоны и мою книгу. Извините, свою книгу. О ключах я не спросила, в конце концов, у меня есть запасные.
Константин протянул мне сотовый. Проверять, есть ли связь, было ни к чему. В этом мире нет ни одной вышки, но сотовая связь работала везде, кроме filii de terra,  там и вышки не помогали. Неизученный парадокс. Пока неизученный. Целитель принюхался и отстранил от себя книгу на вытянутой руке.
— Где они ее таскали? Кем только не воняет.
— Это я ее таскала, — призналась я, зная, что правда все равно вскроется, и тут же оправдалась: — Мне Пашка разрешила.
Он сморщился, включил телефон и, дождавшись ответа, с улыбкой спросил:
— Угадай, где я, змейка?

Рука болела зверски, мне запретили принимать болеутоляющее и приставили сторожа, во избежание, так сказать. На любого другого я бы злилась, но на Ефима с его вежливостью и искренним сочувствием не могла. Почти сутки дома, и боль взяла реванш за каждую минуту вынужденной передышки.
Бабка давно спала, пред этим честно отстояв смену, меняя холодные полотенца каждые десять минут. Пользы от них было немного, но краткое, секунд на десять, облегчение они приносили. Незадолго до полуночи старушку сморил сон, она лежала здесь же на диване, отказавшись идти в комнату и сладко причмокивая губами. По статистике у людей с возрастом наблюдаются проблемы со сном, расстройства, бессонница, бабке в этом плане повезло: засыпает быстро, спит крепко, иногда выводя богатырским храпом настоящие рулады, просыпается рано.
— Скоро начну скулить, затем плакать, потом кричать, — предупредила я хранителя.
Рука огненным обрубком лежала на подлокотнике, любое, даже незначительное, движение заставляло боль вспыхивать факелом.
— Не начнете. Вы сильная. — Ефим улыбнулся. — Скоро все кончится, — пообещал он и говорил что-то подобное уже второй час.
— Это радует.
Я вздохнула. От моих жалоб ничего не изменится, если понадобится, они меня свяжут, предпочитаю терпеть боль с комфортом.
— Расскажи что-нибудь, — попросила я, откидываясь на спинку дивана и закрывая глаза.
— Желаете легенду?
Я махнула здоровой рукой: хоть серенаду, хоть таблицу периодических элементов. Тишина концентрировала боль, не позволяя думать ни о чем другом.
— Давным-давно, когда люди еще учились охотиться на динозавров, — я против воли улыбнулась, — мне тоже этот момент особенно нравится, — рассмеялся Ефим и продолжил, — семеро смелых, волею случая оказавшись вместе, прошли по стежке. Они сплотились, забыв о разногласиях и клановых различиях, объединились перед неизвестностью и опасностями нового мира, — хранитель стал говорить нараспев, меня так и тянуло начать подвывать. — Они выстояли. Они выжили. Они познали путь перехода туда и обратно, но не захотели возвращаться, ведь то, что полито собственной кровью, ценится сильнее данного при рождении.
— Поучительно, — пробормотала я.
— Были эти семеро из племени Юков. Они положили начало новому клану нового мира, своему Юково.
— Я всегда думала, что мы присвоили название верхнего села, чтобы избежать лишней бюрократии и вписаться в мир людей.
— Вы ошиблись, леди. Все наоборот. Человеческое село основали наши.
— Зачем? — Я открыла глаза, интересная выходила легенда.
— Определенной причины вам никто не назовет. Были такие, кто хотел разводить людей как скот, и такие, кто хотел изучать их, и такие, кто считал их буфером, который примет на себя первый удар, если таковой случится.
— Ни одной достойной.
— Может быть. Разрешите продолжить? — Я кивнула. — Их было семеро. Семеро первых: шаман, нелюдь, продавшийся, колдун, изменчивый, чистый и проклятый.
— Чувствую, веселые были деньки.
— Свершилось чудо, которого никто не ждал: безвременье отступило перед их силой, перед их волей, перед их способностями, их умом. Наш мир широк, семеро могли бы уйти дальше вглубь, уйти со стежки, жить там, где не надо бороться с non sit tempus. Но они хотели все: и этот мир, и тот, который был им домом ранее. Они остались. Так появилось далеко не первое и далеко не последнее село на стежке.
Я хмыкнула. Еще бы, предки были не глупы, село, контролирующее переход, — это стратегический ресурс, приграничная крепость, а жить можно было бы и в том желтом доме на холме, ничего не охраняя, ничего не решая и ни за что не отвечая. Через наше Юково проходит немало товаров из обычного мира, а это власть и влияние, не говоря о доходе. Каждая такая стежка — ценность для демона, потерять ее — значит сдать рубежи, потерять контроль. Тимур был прав, преподнеси он такой подарок другим демонам, его бы взяли на работу. Но всегда бы помнили, как он поступил с прежним хозяином.
— Семеро стали его основами, — рассказывал хранитель, — и пока эти основы стоят, стоит и эта земля. Убери одну опору, и безвременье сделает шаг вперед, убери еще одну — и оно сделает два. Дорога здесь будет всегда. Но заставить non sit tempus отступить могут только опоры, люди, их воля и сила. Чем их больше, тем крепче земля под ногами, чем меньше, тем ближе колебания безвременья. Выбьешь одну — стежка устоит, две, три, четыре — закачается, останется одна — и село умрет, одна опора не сможет удержать безвременье. Жители разбегутся еще раньше.
— Захватывающе, — я стиснула зубы, — а если поближе к нашим временам, шаман — это?
— Константин.
— Не годится. Он не сидит здесь с начала времен.
— Никто не сидит, — он развел руками, — опоры меняются, их не всегда семь, хотя хотелось бы. Сейчас, например, стежку хранят пятеро, в прошлом веке их было шесть. Кто-то уходит, кто-то умирает, кто-то исчезает. Важность не в личностях, а в их силе. Целители, потомки первых шаманов — лекарей, и так уж совпало, что он был опорой и в Иванькове, и у нас, когда там спасать стало уже нечего. Люди меняются, суть остается.
— Колдун — Семеныч?
— Вы совершенно правы.
— Продавшаяся — Тина.
— Да, — хранитель сложил руки на груди.
— Остальные? Нелюдь? Изменяющийся? Проклятый? Кто там еще?
— Сожалею, — он склонил голову, — эти знания опасны для нас, узнай те двое о всех опорах, мы бы сейчас не разговаривали. Вы леди и так догадались о многом, подождите немного и узнаете остальное.
Я закрыла глаза, ожидание, приправленное болью, выматывало.
— Одна из тех двоих, — я сменила тему. — Вера сказала, что отомстила Миле, девушке, что унесла в filii de terra сына. Ты ничего не знаешь об этом?
— Я не покидаю стежку, — парень развел руками, но что-то в его голосе, может, неуверенность, меня насторожило.
— Скажи, прошу. — Я даже привстала, едва не зашипев от всколыхнувшейся боли.
— У земли детей появился хранитель, — он опустил голову, — девушка, смертельно раненная днем ранее. Принявшая браслеты Милана. Красивое имя.
Я выругалась. Несправедливо. Этой девчонке столько пришлось вынести, и для чего? Ее время, ее жизнь с сыном украли. Игорь вырастет и покинет filii de terra, а она останется там навсегда.
— Что будет с ней, если из filii de terra исчезнут дети?
— Она умрет, так же, как и все хранители.
Ефим встал, одернул мундир и подал мне руку.
— Пора, леди.
Я вздохнула, стиснула зубы и поднялась. Что ж, вот он момент истины. Стоило руке поменять положение в пространстве, в ней взрывалась огненная бомба. Я больше не чувствовала ни пальцев, ни ладони, ни кожи, ни мышц, ни суставов — один клубок сплошной обжигающей боли. Я вскрикнула и покачнулась. Парень тут же оказался рядом, поддержал, извинился, я уже сбилась со счета в который раз, сказал что-то успокаивающее и подвел к спуску в подвал. Ролевая игра — воплоти свой кошмар в реальность.
Как он умудрился опуститься вместе со мной вниз и не сломать шею, не знаю, не до того было. Сквозь слезы я увидела перед собой дурацкую дверцу неоткрывающегося сейфа в стене.
— Смелее, леди, — шепнул Ефим.
Чего они от меня хотят на этот раз? Я не знаю кода. Мне обещали, что боль пройдет, если закончить начатое. Боль — переходный этап. Тут они не оригинальны, рождение и смерть, счастье и разочарование — этапы нашей жизни, и, преодолевая каждый, мы чувствуем боль.
Я подняла огненный обрубок, почти ничего не соображая. Хуже стать не должно, потому что хуже некуда. Только бы не заорать и вытерпеть. Кодовый замок, ручку которого я крутила неоднократно. Первое прикосновение откатилось назад волной огня. И я завыла, зажмурилась и едва не упала. Надо закончить. Пройти через такое еще раз, я не смогу. И не хочу. Колесико легко вращалось, едва слышно пощелкивая, когда стрелочка проваливалась в деления цифр. Туда-сюда. Без цели, без смысла, не запоминая порядок чисел. Желая, чтобы все кончилось.
И оно кончилось. Мир потемнел. Лампа мигнула, погасла и снова зажглась. Я уже была не в привычном подполе, где на стеллажах валялась оставленная прежними хозяевами рухлядь. Это был МОЙ подвал МОЕГО дома. Я видела каждую его черточку, каждую щелочку, каждую поверхность с облупившейся краской. Стены, пол, потолок, лестница — все пришло в движение, не части дома, а детали детского конструктора.
Дверца сейфа стекла большой серебристой каплей, но я едва удостоила ее взглядом. Рука коснулась холодного камня, что скрывался под ней, и это было прекрасно. Кожа была слишком горяча, и твердая порода потекла. Мог ли камень расплавиться на самом деле? Не имеет значения, потому что он стекал, и с каждым движением из руки уходила боль, исчезал огонь, вливаясь в твердую стену. Я провела по стене ладонью размашистым резким движением, как стирала влагу с запотевшего зеркала в ванной. Теперь я знаю, откуда у всех этот зеркально ровный участок в породе, они сделали его своими руками, расчистили холст, на котором суждено появиться картине определившей их дальнейшую жизнь. Я водила пальцами по каменному холсту, оставляя в нем глубокие борозды рисунка. Своего рисунка, смысла которого я не знала, но он казался таким подходящим, таким «верным» для меня, для дома, для стежки. Круг — куда ж без него, круг — это защита, барьер. Внутри угловатая геометрическая буква «я», или ромб на ножках, или рыба, поставленная на хвост. Мой знак.
Боль исчезла без следа, оставив после себя блаженную прохладу. Я сделала шаг назад, не в силах оторвать глаз от знака. Я видела свой и видела другие, они будто накладывались друг на друга. Резкая «Z» Тины, женщина, до этого спящая в своей кровати, открыла глаза и посмотрела на меня. Мы были в разных домах, на разных концах села, но видели друг друга. Заглавная «Е» ведьмака, который отсалютовал мне бокалом вина, сидя у камина. Ромб с кругом внутри, так напоминающий глаз нелюдя, и ярко рыжий кудрявый мужчина со светлыми глазами, захлопнул толстую книгу, снял очки и строго, по-учительски, посмотрел на меня. Крестик из детской игры с маленькими черточками на концах, и что-то вроде туманной дымки взлетают под потолок, открывая алые глаза. И я знаю, это «что-то» смеялось, ему было весело. Лежащий интеграл и черный целитель, к которому прижималась обнаженная, если не считать чешуи, явидь, взмахнул рукой и рыкнул: «Сгинь! Не до тебя!»
— Святые. — Я в панике огляделась.
Подвал моего дома. Все осталось и все изменилось. Вместо прямоугольника, повторяющего форму комнаты, — шестиугольный цилиндр с узором из желобов на полу, линии вдоль стен и от углов к центру, похоже на недорисованную снежинку, или паутину. Потолок поднялся метра на три, деревянная лестница с перилами у одной из стен заканчивается нормальной дверью, а не люком. Стены стали утопленными нишами, куда переместились стеллажи с полками. Лишь одна чиста и величественна — та, на которой я нарисовала знак.
Ефим лучисто улыбался. Еще бы, я на его месте тоже бы сияла тульским самоваром. Стежка приобрела еще одну опору, еще один шаг отделил его от безвременья. Я чувствовала в нем глубокое удовлетворение от хорошо проделанной работы. Именно так. Не видела по лицу, а ощущала. Словно мне стали доступны его эмоции, словно я нечисть.
— Добро пожаловать домой, чистая! — Хранитель глубоко поклонился.

5
Наследник

Утро. Весеннее солнце заглядывало в окна, снег растаял два дня назад. Бабка жарила оладьи на завтрак, у меня такие пышные и румяные никогда не получались. Оладьи в моем исполнении — это плоские маленькие блинчики.
Я пила кофе, просматривая новости на новом планшете, гадая, что еще могло случиться в нашей тили-мили-тряндии. Жутко раздражали отпечатки, остающиеся от пальцев на экране, поэтому упаковка салфеток стояла рядом, еще пяток ждали своей очереди на полке. Расходовались они быстро, а я чувствовала себя параноиком, помешанным на чистоте, но остановиться не могла. В остальном новое устройство мне нравилось. Особенно то, что оно упорно ассоциировалось с магией, а не наукой, моя личная колдовская дощечка или блюдечко с наливным яблочком. Я не могла постичь, впихнуть в свою голову знание, что компьютер, перед глазами сразу вставал безвинно затоптанный охотником системный блок, уместился в планшете толщиной в полсантиметра и весом пятьсот грамм. Я не понимала, как он работает, но он мне нравился. Если бы еще не эти жирные отпечатки на экране… я снова схватилась за салфетку.
Обычное утро. Зима закончилась. Пару дней назад по лесам прокатилась охота зимних. Первая настоящая вылазка моей Алисы. Первое убийство. Первую кровь, не считая моей, она попробовала еще в садике, покусав какого-то мальчика, пытавшегося отнять у нее игрушку. Остерегайтесь брать то, что нечисть считает своим, даже если это не соответствует действительности, она реагирует хуже, чем собака, у которой пытаются вырвать кость из пасти. Дети часто кусаются. Не так много и не так сильно, но тогда дело уладили миром. Кирилл уладил. Теперь она доросла до того, чтобы отнять жизнь, не защищаясь, без принуждения, а потому, что так положено, потому что наши дети должны уметь убивать, должны уметь следовать своим инстинктам и уметь сдерживать их. Они должны знать, каким будет результат, они должны его видеть.
Какой она стала после этого? Изменилась? Я боялась, что она перестала быть моей Алисой. Что я не смогу принять то, во что она должна вырасти. Но это мои проблемы, не так ли?
Марья Николаевна поставила на стол тарелку со вкусно пахнущим завтраком, когда в дверь постучали, сначала неуверенно, потом смелее. Я прихватила кофе и открыла дверь. С зимы я стала куда спокойнее в том смысле, что неожиданные визитеры меня больше не пугали.
На пороге стояла длинноволосая брюнетка, приятные, хоть немного резковатые черты лица, внимательные черные глаза, спортивная фигура в обтягивающих джинсах и голубой водолазке. По тому, как она оценивающе оглядела меня с ног до головы, как победно вздернула голову, я догадалась, зачем она пришла. Согласна, мешковатая пижама в горошек, мохнатые разношенные шлепанцы, беспорядок на голове — неподходящий образ для встречи гостей. Но это не я к ней, а она ко мне пришла ни свет ни заря, а значит, потерпит. Они всегда приходили с утра, может, боялись передумать к вечеру, а может, хотели застать врасплох: растерянного человека оскорблять всегда легче.
— Вы Ольга Лесина? — Юный, пожалуй, слишком юный голосок.
Я присмотрелась, а ведь она совсем молоденькая, не по меркам нечисти, но по меркам людей.
— Да.
— Меня зовут Влада.
Это имя ничего мне не говорило, а, судя по возмущению на лице девушки, должно бы.
— Я ваша новая хозяйка, — она вздернула голову, что совсем не сочеталось с дрожащим голосом, — вернее, скоро стану.
— Поздравляю, — ответила я и отпила кофе. Такие спектакли разыгрываются на моем пороге с периодичностью в несколько месяцев, репертуар не меняется, один и тот же текст, разные исполнительницы. — Это все?
Девушка замерла. Почему их всегда так удивляет моя реакция? Мне что, в истерике биться? Голову пеплом посыпать? Так извините, что разочаровала. Почему каждая новая пассия Кирилла считает своим долгом заглянуть в мой дом? Я уже не плачу в подушку, я давно лишилась прав на этого мужчину и смирилась с потерей.
— Нет, не все. — Она напустила в голос строгости. — Я приказываю вам покинуть северные пределы, иначе…
— Что? — Мне было интересно, чем пригрозит эта девушка. Три предыдущие тоже хотели меня выселить, но ни одна не могла внятно объяснить зачем, если Седой в наше Юково и носа не показывает, значит, мне тут самое место.
— Кто там, дочка? — бабка подошла со спины и расплылась в белоснежной улыбке.
— Я выйду за него замуж, и вы мне не помешаете, — воинственно пообещала Влада.
— Удачи, — пожелала я, намереваясь закрыть дверь, но девушка с неожиданным проворством выставила ногу.
— Вы думаете, я такая же, как и все остальные? Я вижу это в ваших глазах. — Она покачала головой. — Раз удалось залезть в его постель, значит, дело сделано?
А она не такая дурочка, как показалось вначале.
— Я беременна! — выкрикнула Влада с триумфом в глазах.
Нет, именно такая.
— Я пойду к камням правды и объявлю об этом во всеуслышание. У него не останется выбора, кроме как взять меня на алтаре союзов и назвать ребенка наследником. Он забудет о тебе!
— У меня будет еще один внук? — влезла бабка.
Влада смешалась и посмотрела на старушку с испугом. А потом на меня. И снова на бабку. Прояснять ситуацию я не стала, пусть задумается о том, много ли она знает о человеке, которого она так стремится назвать мужем. Кирилл в постели предпочитает действия словам, не страдает ни болтливостью, ни сентиментальностью.
— Вы меня поняли? — Голос сорвался ввысь, и девушка прикусила губу маленькими аккуратными клычками.
Интересно, кто она? Не бросается, силой не кичится, хотя не видеть, что перед ней человек, не может. Угрожает? Да, но без настоящей злобы, скорее предупреждает.
— Поняли, — заверила я. — Приглашения на свадьбу не забудь прислать, — и, улучив момент, закрыла дверь.
Раньше я досматривала спектакль до конца, иначе могла бы и без двери остаться. Теперь мне стало наплевать. Раньше я была человеком. Им и осталась сейчас. Но тогда я была одиночкой, чужой, которой, непонятно по каким причинам, разрешили жить на стежке. Теперь все изменилось.
Я никогда и никому в этом не признаюсь, но я рада, что так получилось. Конечно, я прочитала целую лекцию старосте и Ефиму, больше эмоциональную, чем толковую. Высказала все, что я думаю по поводу их самоуправства и скрытности, выслушала ответную ругань и скупые объяснения. Пока я не стала опорой стежки, они не могли рисковать и разглашать сведения незнамо кому. За «незнамо кого» я обиделась и ушла домой, а там, остыв, подумав и расставив все по своим местам, вздохнула с облегчением. Я чистая, я не обладаю никакой магией, один из основателей стежки был таким же.
Я была опорой стежки, она была моей. Я в любой момент могла позвать на помощь, и тот же Ефим будет рядом в долю секунды и обрушит все доступную магию на того, кто угрожает одной из опор. Это чувство защищенности мне нравилось. Очень. Окружающие это чувствовали, тот же Семеныч щурился, как довольный кот.
Но даже это не давало гарантию безопасности. Тимур на правах давнего знакомого вошел в дом целителя и похитил его, применив артефакт, а Константин даже не почувствовал опасности, не защищался и не звал на помощь. Сразу вспомнились слова Николая Юрьевича: вовремя замеченная опасность — залог победы.
Угрозы девушек успели приесться, но тем не менее оставляли смутную тревогу, нет-нет да проскальзывала мысль: «а вдруг». Теперь же мне было все равно, станет или нет эта девчонка хозяйкой Седой цитадели, и движимая иллюзорной ревностью потребует публичного изгнания. Раньше у нее могло получиться. Теперь — вряд ли. Седой демон не станет ослаблять стежку из-за капризов женщины, пусть даже своей жены, уж кому знать, как не мне.
Каждый раз задаюсь вопросом: почему эти девушки не ревнуют Кирилла друг к другу? Почему ко мне? Я его за последние три года видела один раз, да и тот удачным не назовешь.
Я вернулась за стол к завтраку и планшету.
— Я поговорю с этим оболтусом, — бабка уперла руки в бока, — при живой-то жене…
Представив себе последствия подобного разговора, особенно в свете последней фразы, я подавилась.

Через день случилось чудо, а потом еще одно и еще, события посыпались как из рога изобилия. Из злого рога, злые чудеса.
Девушка оказалась если не умнее, то гораздо настойчивее и удачливее своих предшественниц. Через сутки было объявлено, что неизвестная потребовала суда камней. Артефакт правды не прощает обмана, убивая совравшего. Камни сохранили ей жизнь, а значит, просящая не врала. Место не особенно популярное у будущих матерей, чего им не хватало — уверенности или смелости — оставалось загадкой.
Тем не менее Влада была признана «носящей кровь демона». Дикость для нашей тили-мили-тряндии: ребенка признавали принадлежащим нечистой крови после рождения, после традиционного обнюхивания отцом.
Северные пределы замерли. Южные, Западные и Восточные с интересом ждали развязки. Решение было за демоном. Если бы девчонка вдруг исчезла, никто бы не удивился.
Бомба взорвалась на следующий день. Седой признал и девчонку, и плод, согласился на все, что она требовала. В то время, как люди встречали свою весну, на Жаворонки он возложил Владу на алтарь союзов. На сайте даже прямую трансляцию устроили. Я малодушно пропустила столь рейтинговое событие, легла спать, полночи таращилась на потолок. Несмотря ни на что было больно и тоскливо. Я вспоминала свою жизнь, мужа, дочь, подарки, праздники, слезы и смех. Я была счастлива. Мы были. Все давно кончилось, но от осознания легче не становилось. Никогда и ничего не повторяется. Он женился. Попробуем это пережить.
Все эти заполненные ожиданием дни что-то беспокоило меня, что-то не давало покоя. Я даже подумала, что поддалась всеобщему неврозу. В честь свадьбы и будущего наследника была объявлена декада торжеств. И это почему-то испугало еще больше. Я упустила что-то важное. Тревога огромным камнем лежала на душе, не давая покоя. Что это? Предчувствие? Мнительность? Страх? Я не понимала. Я перебирала события, как бусины в четках: охота, Влада, которую уже сейчас именовали северной владычицей, камни правды, алтарь, наследник, празднества. Все здесь, я перемотала ленту новостей назад. Что не так? Праздники, заключенный союз, артефакты, беременность и настойчивость девушки, охота. Я снова и снова смотрела на экран планшета. Почему я не могу закрыть портал и оставить черные строчки в покое, вернее, это они не могли оставить в покое меня?
И тут меня ударило, да так, что я покачнулась. Я стала лихорадочно отматывать на планшете ленту жизни нашей тили-мили-тряндии. Где же это? Я видела, мне говорили, но я предпочла не думать об этом, потому как не видела опасности. Тогда! Сейчас все изменилось, был объявлен наследник. А что идет обычно следом за охотой и исходом сезона? Точно, жертвоприношения во славу рода. Тимур ушел от Кирилла потому, что не мог участвовать, не мог положить на алтарь сына, о судьбе которого после смерти родителей ничего не известно. Правитель подает пример, подданные следуют. Два дня назад я была уверена, что Алисе ничего не грозит: как бы он ни относился ко мне, дочь Кирилл любил, в конце концов, жертвоприношения приносят каждый год, и необязательно следовать традициям именно в этот. Но Седой женился. Объявил наследника. Значит, тянуть с жертвой больше нельзя. Таковы здешние законы. Каждый глава рода, клана, семьи, обязан хотя бы раз положить на алтарь ребенка, чтобы доказать свою преданность высшим и низшим существам. И делается это всегда вместе с объявлением наследника. Один получает статус и перспективу занять трон, место, должность своего отца, другой — смерть.
Я выдохнула, сердце билось как сумасшедшее. Да где же это! План праздничных мероприятий, ведь выкладывали же! Я слишком резко ударила по экрану. Вот. Святые! Торжества завершатся жертвоприношением. Уже десяток семей подали заявки на участие. Заявки! Гримаса до боли исказила губы. Фестиваль, а не убийство собственных детей планируют. В списке Седого демона не было, но это еще ничего не значило, наследник объявлен, значит, объявлена и жертва.
Я встала, бабка громыхала посудой, напевая песню из какого-то сериала, у нее сегодня хорошее настроение. Я села обратно, лишнее внимание сейчас совсем ни к чему. Надо взять себя в руки, потому что, если я сейчас слечу с катушек, хуже станет не окружающим, а мне. Моей дочери больше не на кого рассчитывать. Наломаю дров — не смогу помочь.
Первым побуждением было побросать вещи в рюкзак и рвануть в filii de terra. Второй раз идти заведомо ложным путем — верх глупости. Будь Алиса на земле детей, никто, даже отец, не смог бы вытащить ее для жертвоприношения, ни перед одним человеком или нечистью, допускавшим мысль о том, что девочка может не вернуться, filii de terra, не открыло бы проход. Там она в безопасности. Но я здесь уже достаточно, чтобы понять: идеальной защиты не существует, любые преграды можно обойти, если делать это с умом. Глупая нечисть живет крайне несчастливо и недолго. Остальные веками оттачивают мастерство обмана.
Какова вероятность того, что ее отпустили на свадьбу к отцу? Отпустили до того, как все это было распланировано? Отпустили с кем-то, не осведомленным в меру своего положения? Очень велика. Кирилл все расписал заранее, посвященных минимум, слуг в Серой цитадели множество, отправить одного не проблема. Даже теперь, когда скрывать уже нечего, ни одного прямого заявления. И тем не менее все, кому надо, сделали правильные выводы, иначе откуда столько желающих поучаствовать? Принести жертву во славу рода в один день, на одном алтаре, одним ножом с хозяином — честь.
Моя дочь в Серой цитадели. Очень высока вероятность, что торжества окажутся немного не такими, как она ожидает. Проникнуть туда на волне всеобщей суматохи не составит труда. Гости, прислуга, вино, веселье. Лишь бы за главное блюдо не приняли. Но, возможно, есть способ проще. Я стала просматривать план праздника. Точно! Каждая стежка отправляет своих представителей поприветствовать молодую хозяйку, поклясться в преданности, сделать подарки и так далее. Сценка в лучших традициях барина и крепостных. Если я смогу напроситься в наше представительство, половина проблем отпадет сама собой. Я попаду в Серую цитадель быстро и просто. Попаду официально, а не как свихнувшаяся мамаша. Меня не будут искать, не будут ловить и до поры до времени не будут мешать.
Марья Николаевна тем временем взялась за полотенце, задорно мне подмигнув. Я выдавила улыбку и убрала руки под стол, так как они сжимались в кулаки. Приди я в таком состоянии к ведьмаку проситься в цитадель, он меня усыпит и в подполе запрет. Притворство здесь не поможет, он все поймет по пульсу, дыханию, запаху.
Я одевалась и думала. Скрыть эмоции не получится. А истолковать по-другому? Пусть близко к правде, но не совсем? Не надо ничего прятать, пусть видит, как мне не по себе, как я испугана. Девушка, ставшая впоследствии женой демона, приходила и угрожала, высказалась весьма недвусмысленно. Так, может, есть смысл не ждать у моря погоды, а сразу разъяснить щекотливый вопрос? Меж двумя дурными девками черная кошка пробежала, надо либо развести в разные стороны, либо помирить. Пусть Седой принимает решение.
Примерно в таком ключе я и выложила все старосте, объясняя желание попасть в Серую цитадель в составе отправляющегося сегодня представительства. Даже интересно стало, купится или нет.
Он сидел и смотрел. Призрачные надежды под его пристальным взглядом таяли как снег.
— Мне кажется, тебе лучше сейчас не высовываться, а там, глядишь, хозяйка остынет и махнет рукой, где она и где ты, — задумчиво ответил Семеныч.
Не купился. Попробуем еще раз.
— Плохо будет, если за мной придут сюда по ее высокому распоряжению, а Ефим с ними сцепится, защищая меня. Всем плохо.
— Н-да, — ведьмак постучал по столу пальцами, — нелегкий выбор, а ты мне его не облегчаешь, правды не говоришь. Пока все не выясню, с места не сдвинешься.
Я разочарованно отвернулась. Жаль, думала, обойдемся малой кровью. Ладно, идем ва-банк.
— Ну, — поторопил он.
— Алиса, — от имени, произнесенного вслух, сердце заколотилось как бешеное. — Я хочу увидеть дочь. Никто не станет проливать кровь гостя на свадьбе, меня не тронут, опасности нет, и я смогу с ней повидаться. Это все, о чем я прошу, — в голосе вспыхнула особым ярким светом надежда. Я не врала, я очень хотела ее увидеть.
Семеныч отвернулся к окну. Я заставила себя оставаться неподвижной, хотя так и подмывало вскочить, умолять, что-то еще доказывать, в общем, все то, что я обычно делаю, пореветь. Но я сдержалась.
— Однако, — он поднял бровь, — удивлен. Взрослеешь. Наконец-то, — он потер шею и спросил с сомнением: — Вы там с хозяйкой не подеретесь часом?
— Кириллу бы понравилось.
— Твоя правда, — Семеныч усмехнулся, — собирайся. Выезд в восемь, как раз к полуночи поспеем. Слушаться беспрекословно, — погрозил он пальцем, — одна выходка, нет, даже намек на выходку, запру до конца праздника. С хозяином сам поговорю, мне проблемы между владычицей и опорой стежки не нужны, но уж если придется выбирать, кого из вас проще заменить, — он развел руками, — сама понимаешь. — Я кивнула, конечно, понимаю, там за меня никто голову в петлю не сунет, придется самой. — Ну, хоть дочь повидаешь. Напоследок.
Оптимистично. Даже если все пойдет прахом, жалеть мне не о чем. Вот только бабка? Я собирала вещи, пытаясь придумать хоть что-то, кроме как уехать и доверить ее судьбе. У нее охранный знак. И карантин. Если что со мной случится, убить или выкинуть ее со стежки не удастся, во всяком случае не сразу. Святые, каким же ничтожеством я себя чувствовала, оставляя человека, зависящего от меня во всем, на волю случая. Надо сделать выбор: Марья Николаевна или Алиса? Выбор однозначен.
Я сказала бабке, что вернусь через пару-тройку дней. Она меня перекрестила на дорожку. Отлично. Надеюсь, воспользовавшись моим отсутствием, она закатит вечеринку и оттянется так, что нечисти тошно станет. Тоже напоследок. Ох, не накаркать бы.
Мы выехали на двух машинах. Состав делегации удивил, впрочем, мое присутствие вызвало не меньше удивления. Староста, это без вопросов, на белой «Ниве», за руль которой уселся молодой парень с лохматыми бровями, зло покосившийся в мою сторону. Хорошее начало. С заднего сиденья мне махнула рукой Пашка, хоть кто-то рад меня видеть. Я села рядом, машина тронулась. За нами след в след шел серо-стальной «Фокус». Вопросы вызывало не наличие второй машины, а то, что за рулем сидел Веник, соседнее кресло занимал виденный мною один раз массивный рыжий мужчина со взглядом школьного учителя. Еще одна опора стежки, встречаться вживую нам пока не приходилось.
Шестеро выехали из Юково, чтобы поприветствовать новую владычицу.
Серая цитадель стояла в глубине нашей тили-мили-тряндии. Если сравнивать нашу стежку с пограничной крепостью, то замок хозяина — со столицей предела. Ходят слухи, что демонам не нужны переходы для перемещения из мира в мир, они сами по себе игла, прокалывающая покрывало миров. Но слухи на то и слухи, их подтвердить или опровергнуть сложно. Остальным приходится преодолевать изрядное расстояние, если они хотели вынырнуть в мир людей. Для этого от цитадели до всех ближайших стежек были проложены сносные дороги. Сносные для Северных пределов, где их очень мало. И отвратительные для обычного мира. Этим нигде никого не удивишь.
Я не была в Серой цитадели ни разу, и никогда не представляла себе, какая она. Величественная? Да. Большая? Очень. Ни одно из этих слов не отражало сути того, что выступило нам навстречу из ночной мглы. То, что освещалось сотнями тысяч, а может, и миллионами огней. Скала, прорвавшаяся сквозь толщу земли, прорезала твердь и вылезла каменным лезвием, так и оставшимся в теле мира. Вылезла и устремилась к солнцу. Искуснейший из мастеров, увидев это жуткое чудо, срезал с него все лишнее, выгрыз комнаты, проходы, залы, переходы, закрыл дыры окнами и дверями, заполнил пустоты светом и теплом, превратил в замок, отшлифовал стены цвета графита до сияющей гладкости. У меня руки чесались прикоснуться. Казалось, ни мрачность цвета, ни его величественность не могут скрыть теплоты камня, и если я дотронусь, то почувствую это.
К подножию цитадели жался городок с лачугами и особняками, мастерскими, теплицами и огородами. По украшенным в честь торжеств улицам мы проехали в полном молчании. У каждого было о чем подумать и, судя по нахмуренным лбам, мысли всех посетили не из приятных.
У входа меня ждал первый сюрприз. Ворот не было. Совсем. Лишь все та же теплота графитового камня. Ведьмак выдал нам по большой деревянной пуговице, я такие в музее видала, когда наш класс в уголок истории края водили. Стоило коснуться неровной поверхности, кожу кольнуло слабым статическим разрядом, словно о шерстяной свитер потерлась. Монолитная стена стала зыбкой, как туман. Машины проехали одна за другой прямо сквозь нее. Артефакт пропуска. Хороша бы я была, явившись сюда самостоятельно. Староста сложил пуговицы в бархатный мешочек.
Итак, первая задача — найти Алису, вторая — достать артефакты пропуска.
Внутренний двор поражал размерами, при желании тут можно взлетно-посадочную полосу построить, но пока парковка с одной стороны и конюшня с другой. Смесь миров, их возможностей, их технологий, прошлого и будущего. Маленький юркий человечек замахал руками, указывая на дальний угол, где было ровно одно с половиной парковочное место. Гостей съехалось много, и, судя по забитой стоянке, современная нечисть предпочитала двигатели живой тягловой силе. Карет стояло всего с десяток-другой, из одной такой с черными вензелями люди в серой одежде, скорее всего, слуги, как раз выпрягали нервно всхрапывающих лошадей.
Столица северных пределов — Серая цитадель, замок бывшего мужа. Его свадьба. Пойду посмотрю, на сколько в квадратных метрах меня обделили при разводе.
Для представителей нашей стежки выделили немаленькие апартаменты. По-другому язык не поворачивается назвать круглую гостиную размером с актовый зал средней школы, из которой в спальни вели шесть дверей. Общая комната с камином, диванами, пуфиками, столиками на резных ножках и прочей ерундой, которой обычно заставляют средневековые замки или музеи. В спальне, по крайней мере в моей, за остальные не поручусь, массивная кровать с балдахином и плотными шторами, собранными у столбиков. Водопровода нет, зато есть тазик и кувшин с водой на низкой лавке, а вот электричество провели, никаких свечей, люстра, стилизованная под старину, и обычный выключатель на стене, плюс ночник у изголовья кровати. Увы, канализации нет, в углу радует глаз большой ночной горшок, туалет на улице в деревне у бабушки нравился мне больше. Если не придираться, хорошая комната, теплая, сухая, с маленьким, как бойница, окном, забранным странным переливающимся, как мыльный пузырь, стеклом, с зеркалом в полный рост, с полом, покрытым чем-то, похожим на циновки. Уютно и ненавязчиво. Мне понравилось.
Ведьмак объявил общий сбор в гостиной.
— Слушайте, — Семеныч оглядел нас, — сегодня восьмая ночь торжеств и третья представления стежек хозяйке. Что это значит? Что почти все уже засвидетельствовали верность. Нас оставили напоследок, и гостям, и хозяйке есть с чем сравнивать. Опозорите меня и Юково перед хозяином… — многозначительное молчание, понятое нами абсолютно правильно. — Ладно. Представление начинается через два часа после полуночи. Я говорил с распорядителем, мы третьи, сразу за Береговым. Паша, Ольга, платья взяли? Отлично, приводите себя в порядок. Запомните, входим по команде, останавливаемся в семи шагах от хозяина и хозяйки, склоняемся… Чего ты ухмыляешься?
— У меня глазомер плохой, боюсь ошибиться, — ответила я.
— Запру в спальне.
Я подняла руки, нервы совсем разболтались, вот и несу всякий вздор, хорошо хоть еще не бегаю по замку, выкрикивая имя дочери.
— Склоняемся, — продолжил старик. — Не встаем, пока не разрешат. Нет, Ольга, спрашивать не надо, лично ты можешь стоять так до самого конца. Вручаем подарки, уходим. На все максимум десять минут. Ясно?
Мы кивнули.
— В четыре начинается бал. Если решите остаться, ни с кем не задираться, не напиваться, не устраивать скандалов. Помните правило: не должно пролиться ни одной капли крови, наказание ослушавшемуся — смерть.
Все молчали, проникнувшись моментом.
— Впереди три завершающих торжества ночи. Слава высшим, не весь десяток, я бы свихнулся и с вами, и с ними. Завтра хозяин принимает посольства соседних пределов, будут обсуждать совместные проекты, попробуем под это дело пропихнуть повышение пошлины на товары, идущие через нас в filii de terra. 
— Опять поднимут стоимость обучения! Черт! — Веник нахмурился.
— Может быть, но у меня выбора нет. Этим мы с Алексием займемся, — он отдал папку, что держал в руках, рыжеволосому, — Сенька на подхвате, — взгляд на мохнобрового водителя, — Пашка, ты?
— Знаю, — девушка дернула плечом, все посмотрели на меня.
— Веник тебе поможет. Ольга, как переговорю с хозяином, дам знать, возможно, он потребует личной встречи, будь готова в любой момент. Всё поняли? Не стесняемся переспрашивать. Я почему-то уверен, до кого-то не дошло, могу повторить, да чего уж там, сразу в мозг записать. Никому не надо? Уверены? У вас час, приводите себя в порядок.
Я закрыла дверь, подошла к окну и сделала то, что давно хотела, коснулась гладкой графитовой стены. Предчувствие не обмануло, стена не была теплой в обычном понимании этого слова, она была комфортной, приятной. Есть вещи, которых хочется касаться: прохладный шелк такни, шуршащие под пальцами страницы книги, ласковый и пушистый мех урчащего котенка. Этот неизвестный камень тоже был таким. Сам по себе гладкий, при общей неровности стены, с ее ямками и выступами, с миниатюрными слюдяными вкраплениями, от которых отражались искорки света, единый в своей целостности. Замок выточили в монолитном куске породы. Теплый, но не нагретый на солнце, а теплый в плане намерений, дружественный что ли, а это редкость в нашей тили-мили-тряндии.
Окно-бойница выходило на противоположную той, откуда мы приехали, сторону. Я привстала на цыпочки и выглянула наружу. Сад, дорожки, выложенные щебнем, скамейки и фонари, освещающие молодую листву на деревьях и кустах, цветы, подчиняясь магии, не закрыли свои лепестки на ночь. Легкий ветерок разносил тонкий аромат. Через два дня нас ждет очередное быстротечное лето. Надеюсь, что ждет.
Яркими пятнами среди зелени выделялись наряды гостей, слышался смех, такой разный — осторожный, разнузданный, искренний, язвительный, лающий и нечеловеческий. Скорпионов собрали в одной банке, но, пока сквозь стекло за ними наблюдает мангуст, они будут улыбаться и делать вид, что всем довольны, показывать, как они дружны. Пока Седой смотрит, они не осмеливаются жалить друг друга.
Я закрыла глаза, представив коридоры, по которым шла, повороты, лестницу, выход. Когда придет время, заминок быть не должно. Я должна знать, куда идти, а не спрашивать дорогу у дочери перед каждым поворотом. Если выйду из покоев — по коридору направо, до лестницы, вниз, там налево, потом направо, то упрусь в дверь, через которую мы входили, за ней стоянка и наши машины.
Минут через сорок в дверь постучали и, по давно принятой традиции, тут же вошли, не дожидаясь ответа.
— Готова? — спросила Пашка с порога.
Я повернулась. Явидь принюхалась и сузила глаза. Неужели переборщила?
Девушка, облачившаяся в длинное обтягивающее платье, очень напоминавшее ее чешую, обошла меня, покачиваясь на длинных тонких шпильках, и уперла в бока руки в тонких шелковых перчатках. Нелюди что-то не нравилось.
Я надела длинное, никаких мини в приличном обществе нечисти, платье из вискозы. Прелесть наряда в том, что это не совсем платье, а, скорее, комбинезон с юбкой-брюками. А что? Выглядит нормально, и, если надо будет убегать, не запутаюсь в подоле. Штанины хорошо скрывали нож на икре, а длинные рукава — стилет. Никаких шпилек, лодочки без каблуков, как сейчас принято говорить — балетки. Треугольный вырез привлекает внимание к нужным частям тела, надеюсь, не гастрономический, а яркая зелень с красными цветами переводит наряд в категорию праздничных.
Волосы у меня вьющиеся, странного цвета: ни рыжий, ни каштановый — средний, цвета песка на пляже. Я давно поняла: лучший способ уложить кудри — это оставить их в покое, они сами знают, как лучше. Лаки, пенки, фены и прочие изыски оставались там, где им и положено, — в рекламе и на полках магазинов. Я заколола прядки на одну сторону, на пару часов должно хватить, а потом шпильки вывалятся, и я благополучно их потеряю, а волосы обретут так полюбившуюся им свободу.
Еще я накрасилась. Немножко. Пару минут раздумывала, не заменить ли сережки на более подходящие, чем скромные колечки, но так и не решилась нарушить данное в другой жизни слово, пусть тот, кому оно предназначалось, забыл об этом.
Кого я обманываю? Мне хотелось выглядеть хорошо. Это не имеет отношение к чувствам. Я давно поняла, что Кирилл не проводит дни в тоске и одиночестве, жалея, что ушел когда-то. Что изменится, если я буду хорошо выглядеть? Ничего, кроме уверенности в себе, а она-то мне и нужна.
Явидь зашипела и сказала совсем не то, чего я ожидала.
— На тебе серебро?
— Откуда ты… — хотела спросить я, но тут же догадалась, — ты пометила ножи.
— Естественно. Я еще не сошла с ума вручать оружие против себя, не приняв никаких мер. Я чую клинки на расстоянии броска. Если идешь на бал с серебром, значит, собираешься не танцевать, а воевать. С кем?
Я молчала. Все было кончено, даже не успев начаться.
— Ольга!
— Что?
— Не признаешься, сдам ведьмаку.
— Он за стенкой и все слышал, — горько сказала я.
— Здесь тебе не наши домишки и бригада гастербайтеров, — Пашка усмехнулась. — Серые стены не пропускают ни криков, ни шепота. Замок строила нечисть для нечисти.
— Почему сразу в машине не сдала?
— Тебя бы сразу высадили. Ты так хотела попасть в цитадель, что я решила не мешать. Теперь рассказывай, чего ты боишься? — потребовала Пашка.
Самое обидное, что с ней байка про ревность не пройдет, получается, я собираюсь применить ядовитый металл против владычицы, и мне любезно покажут дорогу в подземелье. Сказать, что на всякий случай прихватила, не вариант, тут запрещено кровь проливать. Будь у меня немного времени, оправдание бы нашлось, а так, либо рассказывать правду, за неимением подходящего вранья, либо отдавать клинки. Без оружия мы с Алисой не выберемся.
Я сказала правду. Пашка называет себя моей подругой, я помогла отцу ее будущего ребенка спастись. Правду, в которой я собираюсь сорвать жертвоприношение повелителя северных пределов, похитить ребенка, запереть его до совершеннолетия в filii de terra,  и, если повезет, запереться там же, а если не повезет, наверное, сдохнуть на алтаре вместо него. Именно так по-идиотски это и прозвучало.
В руках у явиди появился знакомый камешек. Артефакт сна, его пока не перенастроили, не смогли или не успели, перчатки на руках пришлись кстати. Все ясно без слов. Перспектива прикорнуть на краешке кровати, а проснуться уже дома меня не прельщала. Я попятилась и впала в другую крайность, стала упрашивать.
— Пашка, я должна ее спасти, понимаешь, — глаза явиди загорелись, звериная натура брала верх над человеческой, не понимает. — Если бы кто-то решил твое яйцо об алтарь кокнуть…
Я не договорила, потому как змея броском перегородила дорогу и зашипела в лицо.
— Шшшкууурууу ссспууущщщщуууу, — и уже спокойнее, — идиотка, у меня инстинкты.
— У меня тоже. Ты о будущем думала? Нет. У Константина это второй ребенок. Кого он положит на алтарь, когда придет время? Первенца? Или твоего? Ты уже распланировала, которого по счету из своих детей отдашь на откуп высшим и низшим?
— Хватит, — рявкнула девушка, — нелюди не приносят традиционных жертв, у нас другое.
— Не сомневаюсь, столь же прекрасное и возвышенное, как жертвенный нож.
— Не сомневайся. Видела Алексия? Рыжий, с падальщиком ехал? Тоже нелюдь. Феникс. Они детей в пятилетнем возрасте поджигают, да не одного, а всех, каждого. Кто из пепла восстал, достоин жизни, остальные — нет.
Я сглотнула, меня мутит, когда я представляю пятилетнюю кроху в огне.
— А явиди? — тихо спросила я.
— Мы своих в лес выкидываем или в болото подальше от дома, не в пять, конечно, а в пятнадцать. Вернется живой — боец.
— Уроды, — выдохнула я.
— А сама? Прийти на праздник в чужой дом и держать за пазухой яд — это не уродство? — Пашка в раздражении стукнула камнем по столу, артефакт подпрыгнул, выбивая тихий звук, и откатился в сторону, столешница была каменная. — Ты притворяешься одной из нас, но никогда не станешь, и не потому, что не можешь, а потому что не хочешь. Неужели непонятно, ничего уже не изменить. Не тебе тягаться с вековыми устоями, не тебе противостоять демону. И не мне. Седой раздавит обеих на потеху и в назидание остальным, — подруга положила руки мне на плечи и попросила, — не умирай зря.
Я высвободилась и отвернулась. Должен быть выход. Он всегда есть, иногда мы просто не способны его вовремя заметить. И я заметила. Буквально. Я оперлась о стол. Явиди я не соперница, даже имей все ножи мира.
— Меня накажут в любом случае, удастся твое безумство или нет. За недосмотр, — явидь вздохнула. — Мне еще один след вины не нужен, тот еле пережила. Я не могу так подставляться, когда есть тот, кто от меня полностью зависит.
Любой наш поступок — это вопрос выбора. Я сделала свой, она свой. Самое поганое, что они оба были правильными.
— Прости меня, — сказала подруга подходя ближе.
— И ты меня.
Я развернулась навстречу и дотронулась до предплечья девушки камнем сна, который она швырнула на стол несколько минут назад. Сквозь салфетку с остатками тонального крема, разбросанными вокруг, артефакт не действовал, только при контакте с кожей, ее кожей. Явидь закатила глаза и осела на пол. Я быстро запихнула камешек внутрь шелковой перчатки, следя, чтобы он плотно прижимался к ладони. Откинула покрывало, затем затащила девушку на кровать, слава святым, в человеческом облике она весит мало, и укутала сверху. Постояла, подумала и распустила шнуровку, сдерживающую плотные шторы балдахина, теперь кровать была закрыта со всех сторон. Но мое время сокращается, как знать, когда сюда заглянет кто-то не в меру любопытный?

— Где Пашка? — спросил Семеныч, стоило мне выйти из спальни.
Я пожала плечами, но сердце пропустило удар, а затем заколотилось как бешеное. Веник поморщился, мохнобровый фыркнул, рыжеволосый феникс, на досуге поджигающий своих детей, взглянул поверх очков, староста нахмурился. Контролировать эмоции у меня получается плохо. Вернее, никак.
— Ольга, где змея? — ведьмак подошел ближе.
Осторожно! Очень осторожно! Врать нельзя, только увиливать. И молиться.
— Не может пойти, — я сцепила руки, — ей сейчас не до вас.
— А «до кого»?
— До себя. Сейчас она заботится о себе. Наверное, — на меня смотрели в меру озадаченные лица. То, что надо, туманно и без вранья, как раз в стиле нечисти. Если бы взялись всерьез или задали еще пару вопросов, от моих усилий, сшитых белыми нитками, не осталось и следа. Но они не стали, не было времени, да и никто предположить не мог, что я могу противостоять явиди. Максимум, что могли подумать, — подруга выгораживает подругу, от того и выражается столь витиевато.
— Вернется, получит у меня на орехи, — пообещал ведьмак, — тогда идем так. — Он сдвинул брови. — Мы с Алексием первые. Кланяемся, говорим, вручаем подарки. Следом вы трое, Ольга в центре, под твою ответственность, Веник, кланяетесь, молчите, когда разрешат, уходите. Не говорить, пока не обратятся напрямую, в этом случае отвечать четко и лаконично, лучше всего «да» или «нет», по возможности не привлекать внимания. Стать фоном. Ясно? Тогда идем. Высшие, помогите!
Мы пошли через два узких коридора, через переход с прозрачной крышей, сквозь которую в замок заглядывали звезды. По лестнице вниз, куда более широкой и нарядной, чем предыдущая, с вычурными перилами, золотистым ковром и изящными плафонами светильников вдоль стен. Послышались гул разговоров и тихая музыка.
Путь по графитовым коридорам завершился перед высокими резными дверьми из светлого дерева. Тут уже стояло человек семь, ну, скорей всего, не совсем человек. Мужчины в одинаковой одежде. Свободные кремовые рубашки, черные штаны и сапоги, плюс темно-синие шейные платки, которые удобно на лицо натягивать и людей в темных подворотнях грабить.
Семеныч кивнул невысокому сероволосому мужчине, тот ответил тем же, а потом они вернулись к прерванному занятию — разглядыванию завитушек на створках. Мы присоединились. Скоро в нашу сосредоточенную компанию по изучению дверей добавились еще трое, на этот раз без униформы, с широкой женщиной в вечернем платье во главе. Ритуал кивков сероволосый — ведьмак — пышнотелая повторился, и все взгляды вернулись к светлому дереву. На этот раз створки не выдержали и разойтись в стороны. На нас дохнуло смесью тепла, ароматов парфюма, еды и пота, музыка и голоса стали громче. В проеме стоял высокий широкоплечий мужчина, одетый во все черное.
— Стежка северных пределов Заячий холм, — четко выговаривая каждое слово, объявил распорядитель.
Я едва не присела от испуга, и не я одна, водитель Сенька и тот дернулся. У мужчины не было ни микрофона, ни другого усилителя, но его голос слышал каждый находящийся в зале. Троица во главе с женщиной замерла на мгновение и переступила порог. Двери захлопнулись. Снова молчание, будто разговаривать в этом месте мог лишь человек в черном. Я хмыкнула, старик ожег злым взглядом, пришлось вернуть подходящее случаю торжественно-идиотское выражение на лицо. К нам присоединилось сразу десять человек, не маленькое у кого-то представительство. Кивки. Гипноз дверей. Свет, тепло, музыка и очередное объявление.
— Стежка северных пределов Береговая, — глубокий баритон распорядителя отразившись от стен устремился вглубь зала.
Семерка с шейными платками, по-военному печатая шаг, скрылась внутри. Мы следующие. Староста прав: много времени это не займет. Вряд ли представление стежек имеет практическое значение, скорее, дань традициям. Войдем, присядем, и нас взмахом руки отпустят.
Дверь открылась в третий раз.
— Стежка северных пределов Юково, — объявил мужчина и посторонился.
Семеныч покрепче перехватив шкатулку, обтянутую кожей, шагнул за порог. Але  ксий не отставал. Гробокопатель подтолкнул меня в спину.
Огромный с пару футбольных полей зал, потолок, уходящий ввысь, расписанный странными животными и растениями. Знакомый графит пола и стен, звуки шагов. Ропот нарастал, распадался на отдельные слова и фразы. Я подняла глаза. Сколько людей! И нелюдей! И странных существ у них на поводках, от живых скелетов до больших пауков. Лица старые и молодые, нереально красивые и уродливые, отталкивающие, обычные человеческие и свиные рыла, птичьи клювы, собачьи головы или подвижная дымка черного тумана под тканью капюшона да красные уголья, плавающие в нем. Множество глаз, следящих за каждым нашим шагом. Я видела их, чувствовала грузом между лопатками, слышала насмешливо снисходительные шепотки, отворачивалась от липких, как репей, улыбок. Минута прохода сквозь зал, как путь на плаху, не хватает камней и тухлых яиц, с успехом заменяемых брошенными сквозь зубы тихими словами. Никто из нашего представительства не мог причислить себя к нечистой знати: если бы не свадьба, не видать бы нам высочайшего приема, свиным рылом для калашного ряда не вышли.
Диковато-яркая мешанина нарядов и драгоценностей. Бальные платья, ожерелья, смокинги, деловые костюмы, швейцарские часы, сюртуки прошлых веков, тяжелые церемониальные цепи, джинсы, рубашки поло, странные робы в пол, как у священников, серебряные пентаграммы вместо серег, откровенные лохмотья, голые пальцы но, вместо туфелек, ботинок или кроссовок, пеньковая веревка на шее. На такой прием я могла одеться хоть Красной Шапочкой, и никто бы не удивился, разве что Серый Волк порадовался.
В конце зала на каменном возвышении стояли два кресла, наверное, все-таки правильнее называть их тронами, но, несмотря на украшения из драгоценных камней, они выглядели слишком удобными: кожаные сиденья, изогнутые спинки, колесиков внизу не хватает. За ними четверка брежатых, или солдат почетного караула, две до смерти напуганные девушки и человек с записной книжкой и ручкой наперевес. Ну, а на них — чета молодоженов.
— Верные слуги склоняются перед волей и законом, плотью и кровью Северных пределов, повелителем нечисти и стражем переходов Седым демоном и его супругой. Мы клянемся исполнять ее волю, как волю хозяина. Мы клянемся, что ни словом, ни делом, ни взглядом не оскорбим высокий союз, — выдал старик на одном дыхании, не разгибая спины.
Все замерли в подобострастных позах.
— Мы принимаем ваши клятвы, — от знакомого голоса по спине побежали мурашки, — можете встать.
Я выпрямилась, чтобы тут же наткнуться на полное иронии выражение на лице Кирилла, он изо всех сил сдерживал смех. Я чуть повернула голову. Девушка выглядела ослепительно, кожа сияла молодостью, длинные волосы поражали блеском и здоровьем, даже мне захотелось провести рукой по гладким прядям, алые губы, с которыми мне, слава святым, ничего не захотелось делать, длинные ресницы, платье, обтягивающее фигурку, на которой еще нет изменений грядущего материнства. Не женщина — мечта. Я ожидала от той, что сидела по правую руку, гнева, презрения, вспышки ярости. Мы встретились глазами: в моих томилось ожидание, в ее поблескивал алый огонек любопытства, но не более. Мне приходилось сталкиваться с таким пассивным интересом, с любопытством человека знающего, кто я, но видящего впервые в жизни. У девушки были те же глаза, те же волосы и даже клычки, которыми она осторожно закусывала губу, прямо как на моем пороге десять дней назад, были те же самые. Но в эту минуту она смотрела и не узнавала.
— Окажите честь, хозяин, — ведьмак открыл крышку шкатулки, — в знак нашей преданности примите в подарок «артефакт доверия». Надевший его всегда будет знать, верны ему или предали.
Возвышение окутала вязкая тишина. Я видела, как напряглись спины стоящих впереди мужчин, как нервно переступил с ноги на ногу мохнобровый водитель, как привстала красавица Влада, стараясь рассмотреть содержимое шкатулки, парень с записной книжкой вытянул шею, девушки, наоборот, отступили назад.
Дело не в доверии и предательстве, дело в знании. Седой может не знать, задумал ли младший помощник третьего подмастерья пятого повара сыпануть ему яду в суп, и торжественно умереть от угрызений совести. Вряд ли он вообще хочет знать подобное. Но артефакт не громкоговоритель, а, скажем, рация. На какую волну настроишь, такую и услышишь. Пусть теперь нечистые приглашенные гадают, а не их ли «преданность» подвергается проверке. Друзей у ведьмака после подарка явно прибавится. Гости выражали негодование тихим гулом, вызывающе сморщенными мордами, не осмеливаясь на большее.
Двое оставались абсолютно спокойными, Веник, которому было наплевать на все это расшаркивание, и Седой демон, который разглядывал шкатулку с безмятежной улыбкой.
— Удивил, — с некоторой задумчивостью нарушил молчание Кирилл. — Даже не знал, что мастера, способные на такое, еще существуют. Я готов принять подарок, пусть ваша девушка его и вручит.
Хозяин взмахнул рукой, Феникс отошел в сторону, ведьмак протянул шкатулку, там на темном бархате отделки блестела золотом массивная мужская цепочка, ну, я предположила, что мужская, надеть такой вариант собачьей цепи на себя ни одна женщина не позволит.
«Ваша девушка» подцепила украшение и под нарастающий ропот преодолела эти церемониальные шаги от трона. Стражники на ладонь вытащили черные лезвия мечей. Кирилл шевельнул пальцами, и оружие вернулось в ножны, но солдаты оставались все такими же напряженными. Смешно, Седой одним движением переломит и меня, и их, если захочет.
Я протянула украшение хозяину замка. Он не взял. Вместо этого расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и повел плечами. Недвусмысленный жест, вручаешь, так вручай до конца. Артефакт предстояло надеть на хозяина. Девушка на соседнем кресле тихонько засмеялась, без злобы и ревности. Все это ее забавляло.
Я подошла к мужчине вплотную, соприкоснувшись коленями. С вырезом я погорячилась, потому как открывшийся вид тут же завладел его вниманием. Я вздохнула и усугубила эффект, потянулась, обвивая блестящую змейку вокруг шеи, стараясь не вздрагивать от каждого прикосновения к его коже. Такие теплые, такие знакомые ощущения. Кирилл вдохнул мой запах, и по шее побежали мурашки. Да когда же это кончится? Мы на свадьбе, рядом сидит красавица-супруга. Что себе позволяет этот демон! И мне! Замочек щелкнул.
Я отпрянула, едва не оступившись и не скатившись с возвышения в зал под ноги гостям.
— Мы довольны подарком, а потому первую завтрашнюю аудиенцию я закрепляю за стежкой Юково, — демон щелкнул пальцами, и парень с записной книжкой стал что-то быстро записывать, — а пока, — наконец-то взмах рукой, — наслаждайтесь праздником.
Представление закончилось. Нас отпустили.

О приемах подобного рода я читала в исторических книгах, не предполагая, что когда-либо судьба занесет меня на один из них. Какие приемы в наше советское время? Уж точно не в семье инженера с завода. Поэтому я не придумала ничего лучше, как слоняться между старательно отворачивающимися гостями. До них мне не было никакого дела, я искала свою дочь, которая вдали от меня стала достаточно взрослой, чтобы присутствовать на балах. Искала и не находила. Моя Алиса не тот человек, который будет стоять в уголке, наблюдая, как жизнь протекает мимо. Она всегда в центре внимания, она всегда первая, она дочь хозяина северных пределов, она не затеряется в толпе этих странных существ, она ни в какой толпе не затеряется, а значит, на приеме ее не было. Ни в зале, ни в саду, ни на балконе, опоясывающем зал, где стояли столики с закусками.
Если она хоть чуть-чуть похожа на меня, а она похожа, то встречи ждем мы обе. В чем бы я ни обвиняла Кирилла, никогда эти разногласия не переносились на дочь. Она не видела ни одной нашей ссоры. Я могу догадываться, как и какими словами отец объяснил Алисе перемены, произошедшие три года назад, но в одном уверена: плевков в мой адрес не было. Я знаю свою дочь, обвини он меня, и она ворвалась бы в мой дом, шипя рассерженной кошкой. Все было иначе, ее опутали той же сетью ограничений и запретов, что и меня, смесь условий, необходимых для ее или моей безопасности.
Но не в доме отца. И тем не менее ее не было. По спине побежали ледяные мурашки страха. Неуемное воображение рисовало сырые катакомбы подвалов и маленькую плачущую фигурку, съежившуюся в ожидании казни.
В какой-то момент я перестала смотреть, а стала слушать. Флирт, болтовня, угрозы, комплименты, ругательства, и не каждый раз понимаешь, что именно слышишь. Я не нечисть, я не обладаю их чутьем и слухом, я человек, а значит, почти никто в их мире, почти мебель. Завидев меня, они фыркали, отворачивались и продолжали беседу, не считая нужным таиться от того, кого даже разумным существом можно считать с натяжкой.
Они говорили, спорили, доказывали, превозносили и унижали. Разные создания, разные слова, разные темы.
— На Тринадцатой стежке вооруженный отряд людей взяли. — Мужчина в костюме прошлой эпохи брезгливо вытянул жирные губы.
— Повезло, — отвечал очень подвижный молодой человек, постоянно переступая с ноги на ногу или взмахивая рукой, — пир горой поди закатили, плюс оружие перепродать можно, хоть обратно тем же людям.
— Седой велел отпустить, — скривился тот, что постарше, — видно, планы на них имеет. Хозяину виднее, но его отец никогда бы до такого не опустился.
— В filii de terra  хранительница появилась. Давно пора, — высокая девушка в вечернем платье подхватила под руку человека с собачьей головой.
— Говорят, южане к нашим рубежам стягиваются, — старик когтистой рукой удерживал деревянную трость, полагающуюся скорее по статусу, нежели помогающую при ходьбе.
— Милости просим. — Крепкий мужчина в обычных джинсах и рубашке отвесил издевательский поклон. — Северные никогда гостям не отказывают, особенное если те сами просятся на стол.
— Разве ж отца Седого на таком поймала его мать? Брак по залету! Мы что, люди какие, — истерично вещала матрона в сиреневом платье, из-под длинного подола которого то и дело мелькал то ли каблук, то ли копыто.
— На Заячьем холме новый родник пробился, теперь эти деревенские ведьмы вообразили невесть что. Видели, какое платье на той толстухе? — высокая, сухая как палка, женщина в черном плаще качала головой. Во времена очень уж отдаленные от сегодняшнего дня ведьмы не носили иной одежды. Кстати, ведьмакам на это всегда было наплевать, попытавшиеся связать их ограничениями женщины быстро получили по зубам, причем многие в буквальном смысле.
— Я так надеялся увидеть Алисию, говорят, она похожа на Седого как две капли воды, — молодой взволнованный голос заставил меня замереть на месте.
Бродя по залу от одной группы гостей к другой, я в итоге поднялась на широкий балкон, опоясывающий весь зал, здраво рассудив, что вид сверху намного лучше. Накрытые столы для тех, кому надо подкрепить силы, отделялись друг от друга переносными ширмами со вставками из цветного стекла, создавая иллюзию уединения. Уж не знаю зачем: кто-то ест неаккуратно или нечисть стеснительная пошла. Уточнять, из чего сделаны разнообразные колбасы, бутерброды, пироги и запеканки, явно не стоило, на приемах у хозяина Северных пределов подавали все самое лучшее, даже если это «лучшее» — ваш ночной кошмар.
— Моя воспитанница удалена с торжеств со вчерашнего дня, — ответил смутно знакомый голос.
Я приблизилась. Почувствовав интерес, тень за ближайшей ширмой шевельнулась. Я села за ближайший стол, остро сожалея о том, что не обладаю слухом и чутьем нечисти. Такое случилось один раз, сразу после того, как я стала одной из опор, до сих пор помню удовольствие Ефима, с тех пор ничего, как я ни пыжилась.
— Поищите другой объект для поклонения.
Мужчина, очертания которого видела сквозь цветные кусочки стекла, шагнул к ширме, наверняка с намерением обучить подслушивающую меня вежливости и такту, естественно, в рамках этикета, то есть с балкона меня вряд ли выкинут. Кирилл запретил проливать кровь во время праздника.
Я не шелохнулась, то, что я могла услышать, того стоило. Незнакомец сказал: «Воспитанница»! Я вспомнила, где слышала этот голос. Прошлым летом в filii de terra, тот невозмутимый ледяной наставник.
— Как? Почему? — эмоции молодого собеседника были похожи на мои, любопытство и жажда знать больше. — Седой гордится дочерью, а уж после первой охоты тем более.
— Она напугала владычицу, — ответил наставник, остановившись около ширмы, силуэт качнулся и повернулся назад к собеседнику. — Создала морок, по странному совпадению очень похожий на кого-то из предков хозяйки, и тот бросился на мачеху.
— Подождите, мороки не бросаются без прямой команды создателя.
— Именно, — отрезал наставник. — Хозяйка упала в обморок, Алисия сбежала, оставив ее без помощи. Девочка наказана до конца праздника. На мой взгляд, хозяин был слишком мягок, я рекомендовал розги.
Я искала подтверждения, что дело нечисто, я его нашла. Нечисть не боится морока, принять его за живое создание невозможно, это как перепутать кошку с собакой. Максимум, что могут мороки, — напугать. Физически навредить иллюзорное создание не в состоянии. Детская шалость, из которой раздули большой скандал. Нечисть, даже беременная, не падает в обморок, у нее не бывает сердечных приступов, не воспаляется аппендикс. Они не люди, хотя иногда так любят притворяться. Кто посмеет обвинить владычицу в притворстве? Никто, кому дорога голова. Влада дает мужу прекрасный предлог запереть дочь, обеспечив сохранность будущей жертвы.
— Я сокрушен, — молодой голос ушел ввысь, срываясь от сильного волнения, — осмелюсь надеяться, следующий прием сложится для меня более удачно и я увижу легенду зимы своими глазами.
Брр, я поежилась. «Легенда зимы» — один из титулов рода Седых. Я встала и поспешила к лестнице. Скрипнула отодвигаемая ширма. Упершийся в спину тяжелый взгляд сопровождал меня до самого низа. Теперь надо вытащить эту малолетнюю легенду из покоев и, соответственно, с алтаря. Предстояло узнать, где в графитовом замке живет моя дочь.
Веник поймал меня на выходе из зала, как всегда не вовремя, я как раз придумывала предлог, под которым могу обшарить Серую цитадель.
— Ты нужна ведьмаку. Немедленно, — падальщик потянул меня к лестнице.
Я споткнулась.
— Что бы ты ни натворила, перестань, — гробокопатель нахмурился, — у меня от тебя зубы ноют. Тебя не для наказания позвали.
Я выдохнула. Слава святым, время еще есть. Явидь еще не нашли, иначе Веник со мной не говорил бы, сомневаюсь, что эту часть Пашка уступила бы кому-то другому.
В гостиной нас ждали Семеныч и мохнобровый водитель. Алексия не было. Падальщик, получив разрешение, удалился.
— Все прошло лучше, чем я ожидал, — староста пребывал в благодушном настроении, — и лучше, насколько я понимаю, чем ты могла надеяться. Никаких проблем с хозяйкой?
— Нет.
— Отлично. У меня для вас поручение.
Мы с водителем посмотрели друг на друга, парень сморщил нос и отвернулся.
— Надо съездить к Черной луже и забрать артефакт.
— Я ничего не понимаю в магии, всучить мне подделку легче легкого, — мысли заметались, категорически не хотелось покидать замок сейчас, без дочери. — И ничего не понимаю в лужах: ни в черных, ни в коричневых. Я даже не представляю, где это.
— Здесь недалеко, — старик отмахнулся от возражений, — Арсений отвезет. Насчет артефакта не волнуйся, ты сможешь определить его подлинность, взяв в руки.
— Стало быть, если их оторвет, то и не жалко? — буркнула я.
— Я не прошу. — В голосе ведьмака прорезались повелительные нотки. — Вы поедете и заберете, ясно? — Мы кивнули, старик встал с дивана и протянул мне продолговатый сверток из газетной бумаги. — Отдашь продавцу, проявлять любопытство и разворачивать не рекомендую, это как раз и оторвет руки.
Следом за свертком мне передали уже знакомый мешочек из темно-синего бархата, в котором глухо, будто бочонки для игры в лото, постукивала деревянные пуговицы. Пропуск в Серую цитадель. Желания тут же претерпели изменения.
— На остаток ночи я буду свободна? — уточнила я.
— До завтрашней аудиенции в полночь абсолютно, быть здесь не позднее десяти. Опоздавшие могут вешаться сами.
Сверток, которым надлежало расплатиться, оказался весомым, из мешочка извлекли две пуговицы: одну для меня, другую, я проводила ее разочарованным взглядом, для мохнобрового.
«Черная лужа» оказалась действительно лужей, пусть и большой, а не красивым названием. Она на самом деле была заполнена черной пузырящейся жижей. Запашок стоял — не приведи святые тут жить. Северо-западная окраина пригорода Серой цитадели, яма с грязью напоминала отхожее место на задворках средневековой цивилизации, темнота, прорезаемая яркими фарами «Нивы», и над всем этим гигантским светящимся обелиском возвышается замок Седого демона. Три дома, похожие на сараи, построенные при царе Горохе, и с тех пор основательно вросшие в землю. На вид необитаемые: ни искорки света, ни шороха. Нам нужен крайний правый. Водитель без всякого толка всматривался в его очертания, я ждала. Парень отличался дурным нравом, с момента, как мы покинули гостиную и старосту, не сказал и трех слов.
— Пошли, — не выдержала я, времени с каждым мгновением оставалось все меньше и меньше.
Сенька кинул недобрый взгляд и заглушил двигатель. Мы вышли в темноту ночи, в уголок, не затронутый всеобщим праздником и казавшийся пустынным. По тому, как подобрался парень, я поняла, это впечатление ошибочно. Тропа огибала вонючую яму, приближалась к трем уцелевшим постройкам, шла вдоль непонятных развалин правее крайнего дома, больше похожих на помойку, возможно, строений было больше, затем исчезала во тьме. Как я ни вглядывалась, рассмотреть, что там, не получалось.
За спиной шумно сопел мохнобровый, его неодобрение ощущалось едва ли не физически. Я бы предпочла того, на кого могу хоть немного положиться, того, кто сдерживает эмоции, или того, кому плевать, Веника, например.
Я коснулась досок, служивших развалюхе дверью — разбухшее дерево, неприятное на ощупь. Условные три удара в прогибающиеся доски, как велел Семёныч, пауза и еще пять. Шпионские игры, как будто тот, кто ждет внутри, не учуял и не услышал нас еще на подходе. Подобие двери открылось без единого скрипа, как можно было ожидать. Из темноты на меня уставились два горящих желтых глаза.
— Фр-р-р, — послышалось из глубины и тут же было расшифровано, — а я все думал, как старик выкрутится? Очень смело послать ко мне человека. Не страшно, девочка?
— Нет, — ответил водитель вместо меня, — для войны со страхами есть я. К делу, Измененный.
— Конечно, — смешок из темноты, — как скажешь, волчок.
Глаза стали привыкать к темноте, но все, что я смогла разглядеть, — это очертания стен уходящего вперед коридора и большую комнату в конце. Вспыхнул язычок пламени, сперва неуверенно, потом сильнее, словно пробуя на вкус окружающую тьму. Продавец зажег керосиновую лампу, осветив сначала свои руки, а потом лицо. Вернее, морду. Собачью или волчью, я в таких тонкостях не разбираюсь, черный подвижный нос, дымчатая, жесткая на вид шерсть, серые глаза. Голова зверя на человеческом теле в коричневой куртке, пятнистых военных штанах, берцах и черных кожаных перчатках, полностью скрывавших руки. Или лапы.
— Нравлюсь? — спросил измененный. Когда он говорил, пасть открывалась, но я все равно не понимала, как из нее выходили человеческие звуки.
Лампа стояла на письменном столе из лакированного дерева, за ним виднелась спинка единственного в комнате стула. Все. Стены из необработанных досок за мебель не считаются. Чисто, сухо, но сразу видно: здесь не живут, используют для встреч. Посетителям волей-неволей придется стоять, как на аудиенции у Седого демона.
— Вот, — вместо ответа я подошла к столу и выложила газетный сверток, — обещанная плата.
Продавец взял неизвестный предмет в руки, скрытые черными перчатками, такие могли принадлежать мужчине средних лет, и обнюхал его. Черный нос быстро шевелился. Убедившись, что ведьмак не обманул, продавец убрал наш сверток в ящик и выложил на столешницу свой, напоминавший книгу, замотанную в несколько слоев ткани.
— Артефакт, — приглашающий взмах рукой.
— Проверь, — скомандовал парень.
Продавец открыл пасть и вывалил язык набок. Что сие означает, я могла лишь догадываться. Злится или улыбается? В любом случае староста высказался неоднозначно, убедиться, что нам не подсунули дохлого кота в мешке. Ткань разматывалась слой за слоем. Мужчины отпрянули в разные стороны, смотреть на артефакт, кроме меня, не хотел никто. Я тоже не рвалась, но приказ есть приказ. Когда тряпки были отброшены, у меня вырвался пораженный вздох. Артефакт существует на самом деле. Признаюсь честно, сперва я решила, что ведьмак меня разыгрывает. Или разыгрывают его. На ворохе ткани лежала небольшая, как книга в мягкой обложке, икона. Изображение женщины в полный рост в одежде, ниспадающей мягкими складками, руки подняты на уровень лица в мольбе, серебряный оклад и вполне различимая надпись на старославянском «Анна Пророчица». Икона не была безгранично старой, но и новоделом не назовешь.
— Оно? — нервно спросил из дальнего угла мохнобровый.
— Не знаю, — честно ответила я. — Икона как икона, больше не скажу.
— Я знаю, как проверить, — высказался с противоположной стороны продавец, — покажи ее волчку. Если глаза выжжет — артефакт, а если башку снесет — обычная икона.
Водитель зарычал, с другой стороны ему ответили точно так же.
— Почему? — заинтересовалась я, не обращая внимания на злящегося Сеньку, пока не закручу образ обратно в тряпки, подойти ни тот ни другой не осмелятся, что само по себе уже доказательство.
— Знаешь, как так получилось? Старик не рассказал, как освященный предмет стал артефактом? — повернулся ко мне волкоголовый.
— Нет.
— Это не ее дело! — влез водитель.
— Не тявкай о том, чего не понимаешь, волчок. — Мужчина показал внушительные зубы. — Вы собираетесь притащить эту пакость в Серую цитадель, так хоть узнайте, что именно, — продавец прислонился к стене, сложил руки на груди. — Ее создали люди в начале прошлого века, и иконописец, и тот, кто отливал оклад, были обычными мастерами, создававшими простые вещи. Таких икон написали немало, но эта уникальна.
— Еще бы, — перебил парень, — не тонковата защита? — он указал на руки продавца, — кожа еще не слезла?
— Вы можете касаться ее? — удивилась я.
— С предосторожностями, — продавец стянул перчатку и продемонстрировал обычную мужскую руку, — но да, могу.
— Но как? — Я посмотрела на изображение святой Анны, кем бы она ни была.
— Ее осквернили кровью невинных. Однажды настоятель прихода Серафим взял из красного угла икону и забил ею свою мать, жену и двоих детей. С тех пор за иконой тянется недобрая слава, смыть пятно не удалось и святой воде. Образ неоднократно освящали, без особого толка. После произошедшего на лице святой стали выступать кровавые слезы, предвестники несчастья. Говорили: заплакала Анна Пророчица — жди беды. Первое село, куда переместилась икона после убийства невинных, сгорело вместе с жителями, занялось ночью, когда спохватились, было уже поздно, спаслись немногие, они-то и вывезли не пострадавший образ. Деревня, в которую перебрались погорельцы, опустела от мора через год. Потом был приход советской власти, война, дорога в светлое будущее. Все владельцы артефакта мертвы, и не только они — обычно всем селом, хутором, деревней на тот свет и отправлялись, размах у святого образа, как принято говорить, щедрый, — волкоголовый засмеялся, будто залаял, — а вы ее в цитадель тащите!
Ну да, тащим. Не для себя. Покупатель — Семёныч, с него станется и в Юково эту пакость привезти. Даже оскверненный кровью святой предмет оставался святым, а потому в руки нечисти не давался. Икона не убивала созданий с нечистой кровью, как любая другая, а жгла. Ну, и серебро оклада не оставляло наших равнодушными.
«Зачем эта убийственная красота старику?» — размышляла я на обратном пути. Ничего, кроме массового геноцида, в голову не приходило. Водитель бросал тревожные взгляды то на меня, то на сверток на моих коленях.
— Может, ну ее? — безмерно удивил меня парень и самой идеей, и тем, что заговорил, стараясь спрятать необъяснимую враждебность, — бросим в болото, пусть пиявок травит.
— А старик? — В принципе, не скажу, что такая мысль меня не посещала.
— Скажешь, что о стежке заботилась, — выдал мохнобровый.
— И ты меня не остановил?
— Что я могу против опоры стежки? — Он крутанул руль, и мы выехали из темного квартала на обычную дорогу. — У меня приказ, чтоб ни один волос не упал.
— Откуда знаешь? — Я напряглась. Сведения о тех, кто своим существованием отодвигают безвременье от стежки, держат в секрете. Выдать такую информацию постороннему — поставить село под угрозу.
— Об опорах? — Парень недобро оскалился. — Я давно старосту вожу, глухотой не страдаю, — слова были наполнены горечью, будто затронули личную, болезненную тему.
— За что ты меня так не любишь?
Мохнобровый отвернулся и сосредоточился на дороге. Нам обоим было не по себе, как может быть не по себе двум чужим людям, запертым в замкнутом пространстве.
— Я должен был стать опорой стежки, а не ты, — ответил он с какой-то детской обидой.
— Я, знаешь ли, письменных заявок не заполняла, — машина резко вошла в поворот, заставив схватиться за ручку.
— Знаю, — парень вздохнул, — от этого еще хуже.
— Ты ведь не человек? — поинтересовалась я, не очень понимая, почему он надеялся стать опорой.
— Нет. Я изменяющийся, имеющий два тела, человек-волк, между прочим, единственный во всем Юкове, таким был седьмой основатель стежки, или шестой, о чистом человеке я раньше и не думал. Кто, если не я, должен стать опорой?
— Зачем тебе это надо? — удивилась я. — Вряд ли каждый встречный желает проверить тебя на прочность, и ты не нуждаешься в защите Ефима?
— Не понимаешь, какая тебе дана власть? — сколько горечи в голосе, совсем еще молодой парень, так и не избавившийся от юношеского максимализма. — Уважение? Я стал бы не просто волчком, а опорой, тем, от кого зависят жизни других. Ты боишься утопить эту штуку в болоте, — он указал на сверток с артефактом, — разве старик может что-то тебе сделать? Только отругать. Ты же опора, хватит пресмыкаться!
— Тебе стыдно, — догадалась я, — стыдно за меня. Ты злишься, потому что был бы куда лучшей опорой. — Впереди замаячила высокая стена замка. — Н-да, поговорил бы с Ефимом, что ли.
— Уже, — он махнул рукой. — Хранитель сказал, от него это не зависит.
— От меня тем более.
Я достала пуговицу, водитель сделал то же самое, жаль предлога забрать у него пропуск не представилось. Мы въехали во внутренний двор цитадели около пяти утра. Свет звезд уже померк, небо светлело, скоро рассвет. Но, судя по всему, бал еще продолжался.
— Звезда севера почти в зените, — сказал Арсений, когда мы вышли из машины. — Пара дней, и она войдет в полную силу.
Я задрала голову вслед за водителем. По телу прошла дрожь: пара дней — все, что у меня осталось, на пике силы будут принесены жертвы. В наших мирах светит одно солнце, но не могу сказать то же самое про звезды. Я не увлекалась астрономией, поэтому не могу перечислить все отличия нашего неба от того, что видят люди каждую ночь. Разные ли тут созвездия на северном и южном полушарии? Где Полярная звезда? Знаю, есть звезды зимние и звезды летние, и у каждого в короне есть фаворит — звезда юга и звезда севера, когда они в зените, на алтаре льется кровь.
По уступу-карнизу четвертого этажа вдоль окон шла гибкая короткошерстная кошка, чем-то напоминающая сиамскую. На самом деле помесь с темными лапами, хвостом, мордой, и ушами, и хаотичными пятнами на холке и спине. Второй такой не существует. Муська, которую Кирилл в один из дней принес домой маленьким пищащим котенком, выросшая в гибкую красавицу, которая смогла дать отпор подрастающей Алисе, когда в той взыграли инстинкты, заставившие ее охоться на питомца. Любимица всей семьи, исчезнувшая в тот же день, что и моя дочь. Я должна была догадаться, Алиса никогда бы не бросила Муську, и никуда бы без нее не ушла.
Окно, затянутое изнутри голубыми шторами, открылось, свет отразился от переливчатых стекол. Худенькие ручки сгребли прогуливающееся животное до боли знакомым жестом. Теперь я знала, где в этой громадине живет моя дочь.
— Все нормально, — почувствовав волнение, попытался утешить меня Сенька, — в конце концов, икона нам не принадлежит, мы выполнили приказ, не больше.

В гостиной никого не было. Арсений состроил хмурую физиономию и исчез в неизвестном направлении. На стук в спальню ведьмака никто не ответил. Ну и ладненько. Я бросила замотанную в тряпки икону на столик, пусть лежит до востребования, так сказать. Мелькнула мысль прихватить артефакт с собой, в качестве оружия массового поражения, но, поразмыслив, я от нее отказалась, наследит он изрядно, и тогда тихо исчезнуть не получится. Перед уходом я с некоторой дрожью заглянула за плотную штору балдахина, явидь лежала все в той же позе, тихое дыхание вырывалось с едва слышным звуком. Удача пока была на моей стороне.
Лестница, ведущая к нашим покоям, уходила выше — до третьего этажа, а вот с четвертым вышла незадача — ступеньки заканчивались. Помимо этой единственная виденная мной лестница была парадная, напротив бального зала, так что я снова спустилась, миновала несколько переходов и коридоров.
Веселье пошло на убыль, двери из светлого дерева настежь распахнуты, более медленная и лирическая в звучании музыка, поредевшие ряды гостей, предпочитающих держаться поближе к трону, усталые лица слуг, снующих с подносами, на которых чаще стояла грязная посуда, чем обновленные бокалы с неизвестным содержимым.
Я ступала по мягкому ковру, покрывающему ступени. Лестница была намного длиннее обычных, но и высота потолков в замке впечатляющая. Второй этаж, коридор, уходящий влево и вправо, двери на одной стороне, окна на другой, небо посветлело еще больше. В спину толкнуло ощущение чужого взгляда. Я резко обернулась. Между этажами на ступеньках, где я прошла минуту назад, стояла молодая женщина, короткие светлые волосы, серые глаза, мини-платье без бретелек переливающегося серебристого цвета, изящные туфельки на стройных ногах. Я склонила голову в приветствии. Незнакомка смотрела серьезно, без высокомерия и агрессии, без любопытства, но с легким беспокойством. Поколебавшись, девушка кивнула в ответ.
Я решила подняться на третий этаж. Пока изгиб лестницы не позволил мне скрыться, я чувствовала внимательный взгляд серых глаз. Это беспокоило, излишнее внимание вредит и мне, и тому, что я собираюсь сделать.
Третий этаж скопировали со второго: коридор в обе стороны, окна, двери, ближайшая была открыта. Я не удержалась и заглянула. Овальная комната, увешанная портретами суровых людей в парадной одежде разных эпох и заставленная скульптурами на подставках, вазы, бюсты, торсы без рук и ног. Посреди на темном постаменте торжественно возвышался старый нож с малахитовой рукоятью и раскрошившимся иззубренным с одной стороны каменным лезвием. Очень старый и давно уже не используемый на алтаре атам, на котором вековым напоминанием о его службе стали темные пятна, въевшиеся в бывшее когда-то прозрачным лезвие. Скорей всего, реликвия рода, уже выполнившая свою норму по вскрытым венам и вырезанным сердцам. Вся комната — дикая смесь музея, пыточной и фамильного склепа, портреты предков, части тела, запечатленные в бронзе, гипсе, мраморе. Плюс урны с прахом, подписи — гравировки на железных пластинах, чтобы, не дай святые, не перепутать двоюродного дедушку с четвероюродной сестрой, второго мужа третьей невестки младшего сына. В таком хранилище больше практической пользы, чем кажется, многие зелья и заклинания требуют такой составляющей, как прах предков. Странно другое: ценные экспонаты оставлены без охраны. А если я захочу порчу на весть род навести? Вернее я-то не захочу, но они этого не знают. Хоть бы слугу поставили.
Коридор по-прежнему был пуст, правда, на мгновение мне послышались шаги, заставившие меня спрятаться за дверью открытой комнаты, но никто так и не появился. Если кто-то и шел, то своей дорогой. Моя цель была этажом выше. На четвертом свет ламп был приглушен и ни одного окна, будто структура замка разительным образом изменилась, и внешняя стена вдруг стала внутренней. Дверей всего по три: слева и справа, значит, помещения за ними раза в два больше комнат этажом ниже.
Направо или налево? Пусть будет направо, подумала я и свернула в левую сторону. Я иногда так делаю и нисколько не обижаюсь, когда начинают посмеиваться над пресловутой женской логикой, мне попросту все равно.
За первой дверью полутемное помещение, не горит ни одна лампа, если бы не прозрачная крыша, я бы ничего не разглядела. В свете нарождающегося утра резные листья растений напоминали диковинные опахала, влажно пахло землей и удобрениями. Оранжерея, или ботанический сад, или теплица, как тут грядки с растениями называются.
Вторая дверь в пятнадцати метрах от первой. Заперто. Я дернула сильнее, и мне показалось, что створка поддается. Но нет, именно показалось. Третья дверь, коридор изогнулся, но дальше комнат не было, и это почему-то обеспокоило. Неудача. Я дернула за медную ручку что было силы, даже ногой в косяк уперлась. Ничего, только кожу на пальцах содрала, да пропустила чужое появление. Коридор был пуст, я тянула за ручку, а через мгновение незнакомка в серебристом платье заглядывает через плечо. Святые! Так и знала, не к добру эти расшаркивания на лестнице. Я даже забыла, как дышать от испуга, вытаращила глаза, воздух вышел из легких с неопределенным «пфф».
Ее спокойные серые глаза встретились с моими совсем не романтичного болотного цвета, хотя некоторые, желая польстить, называют их ореховыми, не уточняя впрочем, сорт ореха, да и не часто такое случается. Незнакомка без слов схватила меня за руку и оттащила от проема в стене с силой, которую вряд ли ожидаешь от девушки ее сложения. Вовремя. Дверная арка, выглядевшая вполне буднично, если сделать скидку, что находилась она в старинном потустороннем замке, на глазах зарастала теплым графитовым камнем. Смутная догадка, отчего здесь дверей в два раза меньше, а окон совсем нет, посетила меня в тот момент, когда в камень обратилась вторая дверь.
— Быстрее, — скомандовала сероглазая и первая побежала к лестнице.
Спорить и задавать вопросы в такой ситуации я посчитала излишним. Выход на четвертый с тихим шелестом закрылся, когда мы достигли середины лестничного пролета. Графитовая стена еле слышно пощелкивала, будто остывая.
— Что это? — спросила я.
— Охранные чары, или если на современный манер, охранная система замка, довольно старая, — незнакомка откинула с лица светлую прядь, — но действенна. Хозяйская часть закроется полностью. Рекомендую спуститься еще ниже, — девушка разгладила несуществующие складки на платье и пошла вниз.
На первый этаж мы спустились вместе, нас никто и ничто не преследовало, зловещий треск нарастающего и застывающего монолита не наступал на пятки, не заставлял убегать. Я несколько раз обернулась, но больше ничего необычного не заметила. Охранные чары были пассивными и гоняться за нарушителем по замку не собирались.
— Не знаю, от чего вы меня спасли, но все равно спасибо, — мы остановились у подножия лестницы.
Девушка улыбнулась, принимая благодарность. Я подняла голову, всматриваясь в верхние пролеты, пытаясь вспомнить, где и когда я умудрилась активировать охранные чары и как теперь их обойти.
— Кого бы вы там ни искали, — заметив мой взгляд, сказала девушка, — забудьте об этом до вечера, не помогут ни обходные пути, ни другие лестницы.
Острой шпилькой кольнуло разочарование. Я нахмурилась: так быстро сдаваться не в моих правилах.
— Чары активировали не вы, а рассвет. Если не в вашей власти загнать солнце обратно за горизонт, забудьте. Покои хозяина и его семьи будут изолированы со всех сторон и от всего мира до заката.
— Неудобно, — пробормотала я, — а если понадобится выйти?
— Говорю, защита старая, — она пожала плечами, — раньше считалось, безопасность хозяина важнее всего. Нечисть днем спала, а во сне мы уязвимее всего, вот и провели ритуал обращения к замку с просьбой хранить хозяина в это время.
— С просьбой? Он что, живой? Замок я имею в виду.
— Не совсем, — незнакомка сделала строгое лицо, — но я не уверена, что должна вам это рассказывать.
— Извините. — Я отвернулась, пытаясь придумать, что делать дальше.
— Идите спать, — уже мягче добавила девушка, — или выпейте вина, — она указала на открытую дверь зала, — не ищите проблем, защита нарастает постепенно и неравномерно, никогда не знаешь, какой проход закроется через минуту.
— Неприятно вот так застрять в коридоре.
— Конечно. Разве вас не удивило отсутствие слуг? Гостей? Других людей?
Я почувствовала, как у меня начинают гореть щеки. Не то чтобы не заметила, наоборот, обрадовалась.
— Не волнуйтесь, пока хозяин не отдаст специальный приказ, это не смертельно, — по-своему истолковала мои эмоции незнакомка, — неприятно, даже страшно, — девушка помрачнела, — особенно в первый раз. Несколько часов без света, воды, без определенности, замурованной в замкнутом пространстве, в неизвестности, — взгляд стал отсутствующим, девушка погружалась в воспоминания.
— А если хозяин отдаст приказ?
— Раздавит, — куда как равнодушнее, чем минуту назад, — замок повинуется хозяину, с его дороги уберутся любые стены в любое время. Ну, или перед тем, кому он доверил ключ-артефакт. Вы ведь не из ближнего круга?
Я покачала головой, вспоминая о деревянной пуговице в кармане. Интересно, фокус с растворением внешней стены, с внутренней повторится? Или не того уровня вещица?
— Попробуйте найти то, к чему так рвались, следующей ночью, — она подошла к дверям из светлого дерева, намереваясь вернуться в зал, — на мой взгляд, взламывать покои Седого в одну из брачных ночей — это перебор, — глаза незнакомки в отличие от серьезного тона искрились весельем.
— Наверное, — нехотя согласилась я, хотя очень хотелось расплакаться, — давай на ты? Ольга, — представилась я.
Незнакомка всмотрелась в мое лицо.
— Тамара, — представилась девушка, передернув плечами.
— Еще раз спасибо, Тамара.
— Пожалуйста, Ольга. — Девушка кивнула и скрылась в изрядно поредевшей толпе гостей.
Я стала подниматься наверх. Пока не пойму, что лбом эту стену не прошибить, не уйду.
Второй этаж ни капельки не изменился: коридор, окна, двери. Никого: ни людей, ни лишних стен. Третий. Я помедлила, прежде чем ступить под свод коридора. Стена не выросла за моей спиной, и вообще ничего не происходило, если бы я не видела своими глазами, как быстро может исчезнуть дверь за графитовым камнем, подумала бы, что Тамара навешала лапшу на уши наивной дурочке. Не удержалась и заглянула в комнату с портретами. Предки Седого все так же сурово взирали со стен. Я вернулась к лестнице, несколько минут провела в раздумьях, как водится, ничего не придумала и пошла на четвертый.
Графитовая стена отрезала лестницу, словно по прихоти ненормального архитектора, ступеньки вели в никуда. Треск прекратился. Я осторожно подошла, готовая в любой момент отпрыгнуть. Ничего. Трудно ожидать нападения не от живого существа, а от камня. Стоит. Молчит. Никого не трогает. Я собралась с духом, зажала пуговицу в одной руке, а второй коснулась гладкой поверхности. Самое время охранным чарам активироваться, успела подумать я, прежде чем произошли две вещи. Первая, не очень приятная: деревянный артефакт завибрировал, но стена растворяться не спешила. В тот момент, когда я разочарованно опустила пуговицу в карман, что-то случилось. Что-то странное. Вместо артефакта в цепь включили меня. Я ощутила, что там, в глубине, так же касается стен худенькая девочка с длинными белыми волосами.
— Алиса! — успела выкрикнуть я, прежде чем видение пропало.
Я забыла обо всем, схватилась за артефакт и за стену, убрала пуговицу. Ничего. Еще касание. И так, и этак. Впустую. Чем бы это ни было, оно ушло. Или кто-то заставил его уйти. Я со злостью стукнула кулаком по стене. Чары чарами, но сдачи камень давать не спешил.
Спускаясь, я увидела, что входа на третий этаж больше не существует.

Я все-таки разревелась. Ночью, вернее, днем в своей кровати. О том, что мои спутники уже вернулись, свидетельствовали тонкие полоски света из-под дверей Веника и Алексия, насчет остальных не скажу. В спальне я быстро разделась и юркнула в постель. Поначалу я опасалась проводить ночь рядом с подругой, даже всерьез думала укутать ее покрывалом и переместить под кровать. А потом махнула рукой, я же не труп к себе под бок положила, а именно такие ассоциации приходили на ум. Это Пашка. Она спит. Так что нечего заниматься ерундой, кровать большая, обеим места хватит, даже с избытком.
Я забралась под одеяло и стала рассматривать очертания явиди в темноте и, лишь услышав собственный тихий всхлип, поняла, что плачу.
— Ничего у меня не получается, — пожаловалась я силуэту, — каждый раз, когда я решаю, что судьба мне улыбнулась, она показывает клыки, — я вытерла слезы краем одеяла. — Знаешь, что тяжелее всего? Не боязнь неудачи, не страх за дочь, они не дают забыть о себе ни на секунду. Самое страшное, что я должна притворяться перед ними, — неопределенный взмах рукой, — перед собой. Каждое мгновение прятать эмоции так глубоко, как могу, иначе ко мне ползамка сбежится. В детстве я играла в одну игру, глупую и бесполезную, как все игры. Представляла, что окружающие могли читать мысли, и старалась думать обо всех хорошо. Я хотела, чтобы все знали, какая я правильная. Часто забывалась, мысли ведь хуже слов, свободнее. Тогда я стала прятать их, делить на первый и второй слой. Первый — такое же вранье, как и слова, что мы говорим, а вот второй… Думала одно, имела в виду другое. Отдает психушкой, — я рассмеялась сквозь слезы, — хорошо, что это быстро надоело. Сейчас я чувствую себя так же. Боишься? Не выказывай страха, перестань его испытывать, спрячь, погрузи на второй слой, закрой другим, но он все равно прорвется. Это тяжело, иногда кажется, такой груз мне не по плечу. Хочется кричать, плакать, топать ногами, но нельзя. Нельзя даже испытывать самого желания.
Я шмыгала носом и жаловалась на судьбу той, что не могла услышать, находя в беседе странное удовлетворение. С каждым словом раскручивались тиски, сжимающие голову с тех пор, как я, сидя на кухне, читала новости. Сутки на ногах, наконец, усталость взяла свое, и я уснула.
И проспала. Разбудил меня стук в дверь. Все, что я успела до того, как дверь открылась, это протереть глаза да вылезти из-под одеяла. Веник замер, едва переступив порог. Еще бы, вместо одного сердцебиения, он слышал два. Падальщик хмуро принюхался, на лбу появилась озадаченная складка. Все, что он смог учуять, — это след явиди, и то вчерашний. Пашка заходила, отрицать смысла нет, объяснять тоже. Змея ходит, куда хочет, когда хочет и разрешения не спрашивает.
— Одевайся, — взгляд гробокопателя стал ленивым, — старик тебя ждет. Твоему… — Веник запнулся, не зная, каким словом обозначить незнакомца, впервые органы чувств ему не помогали. — Гостю лучше уйти. — Мужчина развернулся и вышел.
Я медленно села на пол у кровати. Святые, еще одна отсрочка. Иногда мне хочется переместиться во времени на пару дней вперед, к развязке, чтобы все осталось позади, как говорила моя бабушка: «умерла, так умерла». А иногда я очень сильно этого боюсь, ибо то, что меня ожидает там, слишком ужасно.
В гостиной я появилась спустя полчаса и сразу попала под изучающие взгляды мужчин. Сегодня обойдемся без вечерних нарядов, им придется смириться с блузкой и брюками. Водитель и Але  ксий, как по команде, принюхались. Да сколько можно! Я зло посмотрела на падальщика, но тот остался равнодушен.
— Ты привела гостя? — спросил староста.
— Не знала, что это запрещено.
— Нет. Не запрещено, — Семеныч нахмурился, — ты теперь не просто человек и должна быть осторожной в выборе… — он замялся, — партнеров. Тот, кто не оставляет следов, должен быть очень непрост. Или я не прав?
— Правы.
Еще бы, на «закрытие» способны создания с демонской кровью, а их простыми при всем желании не назовешь, даже если это седьмая вода на киселе.
— Представишь нам своего мужчину? — поинтересовался Але  ксий, и я впервые услышала его голос, твердый и немного снисходительный.
— Я не говорил, что это мужчина, — пояснил гробокопатель, но на него никто не обратил внимания.
— Нет, — четко ответила я. — Мой гость спит и будет спать. Будить я его не собираюсь и вам не советую. Все?
— Пожалуй, — после некоторой паузы ответил старик.
Понятно, что вернуться сюда еще раз будет непростительной ошибкой. Как только нас отпустят с аудиенции, кто-нибудь непременно проявит любопытство, сам или по приказу, даже не ожидая застать незнакомца в моей постели, так хоть обнюхать ее. Путь назад отрезан. Эта мысль внезапно успокоила меня, так или иначе все идет к финалу. Пропуск-пуговица при мне, серебро тоже, машины здесь никто не запирает, ключ наши оставляют в бардачке, нисколько не опасаясь угона. Если святые помогут, уйдем. Остальные вещи мне вряд ли понадобятся.
Аудиенции Седой проводил в малом зале на втором этаже. Весь путь по лестнице я оглядывалась, но никаких следов непомерно разросшегося графитового камня не заметила, с закатом стены вернулись к обычному состоянию. Перед малым залом уже толпилось достаточное количества народа, кого-то уже доводилось видеть раньше — семерку в шейных платках. Или вызвавшего не самые приятные воспоминания, учителя из filii de terra,  того ледяного джентльмена, который ни жестом, ни взглядом не показал, что знает меня. Еще одна не самая приятная неожиданность: к ведьмаку подошел Тём, отвел в сторону и передал записку, так как шептать в нашей тили-мили-тряндии бесполезно. Прочитав несколько строк, оба посмотрели на меня. Плохой признак, возможно, времени не осталось совсем.
Нас, как и ожидалось, пригласили первыми. Малым зал был в сравнении с бальным на первом этаже. Расписной потолок, на этот раз не нейтральные лютики-цветочки, а сценки освоения этого мира людьми. Основание первой стежки, о встрече с исконными обитателями этого мира — демонами и бесами, очень удивившимися, обнаружив в своем доме незваных гостей. Красной краски художники не пожалели. Не менее судьбоносные знакомства с фениксами, явидями, саламандрами. Здесь не все так страшно, хотя не менее трагично, иначе как бы у этих столь разных видов появилось общее потомство. У тех, кто создавал наши миры, отличное чувство юмора.
Седой сидел за массивным столом, слева, за столиком поменьше перебирал бумаги уже знакомый секретарь. Зал был проходным, и по нему то и дело сновали люди и звери, ни о каком уединении речь даже не шла, скорее, выделили время в плотном расписании хозяина для личной встречи, что по необъяснимым причинам радовало нашего Семеныча.
Мы остановились, склонились, замерли, все по вчерашней схеме. Секретарь ретиво подскочил, взял у старика пухлую папку и передал хозяину. Пошла скучная тарабарщина. Важная, не спорю, но от этого не становящаяся увлекательной.
— Повышение налога — да, но не на пять, а на три процента, — демон размашисто черкал на бумагах, — строительство лесопилки отложить. Вестников свободных сейчас нет, я помню, что у вас вакансия, — бумажка отправилась в урну.
Я принялась разглядывать потолок, задаваясь вопросом, зачем мы пришли сюда все вместе, по мне, так и одного ведьмака слишком много. Бумаги передал, тебе их потом с подписями вернули, все равно никто не посмеет Седому перечить и не попытается переубедить.
— Что с защитным периметром? — спросил Кирилл, когда похудевшая папка вернулась к старосте.
— Будет седьмая опора — сразу установим, — ответил старик.
— Сколько сейчас? Кого не хватает?
— Шесть. Нет изменяющегося.
— Я подумаю, что можно сделать, и, скорее всего, пришлю к вам изменяющегося, а если не поможет, еще одного и так до тех пор, пока стежка не сделает выбор. — Демон посмотрел на задрожавшего Арсения. — Безопасность ставят выше личных амбиций.
— Сенька, — одернул водителя ведьмак.
Мохнобровый замер. Потекли сухие цифры, проценты, прирост, убыль, доход, расход. Не беседа с демоном, а лекция по экономической теории. Это бы запомнилось как одно из самых скучных мероприятий, если бы в один момент двери за спиной не распахнулись и звонкий голос не отправил мой мозг в нокаут.
— Папа!
Мир перестал существовать. Она стояла в дверях: такая белокожая, длинноволосая, обманчиво хрупкая. Позади маячил наставник, что-то выговаривая, и даже сделал попытку закрыть дверь. С тем же успехом он мог разговаривать со стенами, моей дочери не было до него никакого дела.
— Мама? Мама!
Сколько раз я представляла себе этот момент, проигрывала в голове и так, и эдак. Ни одна фантазия никогда не сравнится с реальностью, какой бы сладкой она ни была. Не знаю, кто из нас побежал первый, да это и не важно. Как бьется сердце! Какая она теплая, несмотря на весь свой зимний вид. Как пахнут ее волосы! Святые, ростом почти с меня! Тонкие руки сжимают до хруста костей, и голос, который слышится мне во снах, шептал:
— Мама.
— Алиска, — отвечала я, целуя лоб, щеки, носик, брови — все, до чего могла дотянуться.
— Алисия, — голос наставника доносится издалека, из другого мира.
— Алиса, — на этот раз не имя, хлесткий приказ из-за спины, но, когда и это не подействовало, воззвали ко мне: — Ольга!
Кто-то крепко взял меня за плечи и мягко, но настойчиво потянул назад. Я знала эти руки, я знала их настойчивость. Я позволила себе отступить на шаг, продолжая сжимать маленькую ладонь в своей.
— Я сделала тебе больно? — Ее голос срывается. — Почему ты плачешь, мама?
Я замотала головой, не сразу справившись с собой.
— Все хорошо, не волнуйся, теперь все просто отлично. — Я погладила ее по щеке, словно она опять стала маленькой.
— Хватит.
Я понимаю, что Кирилл все еще стоит рядом. Старик, Але  ксий, Сенька — все стоят в стороне и старательно отводят глаза, один падальщик не испытывает стыда за наши человеческие эмоции, прямой взгляд с легкой насмешкой. Остальные делают вид, что ничего особенного не происходит, секретарь пишет, посыльные бегают с папками, по-моему, одни и те же и по кругу.
— Почему? — огрызаюсь я.
— Если желаешь закатить сцену в лучших традициях семейной жизни, обожди, назначу время.
— Папа, — жалобный взгляд, умоляющие интонации, — ты же обещал: после испытания, если я пройду, если смогу контролировать себя, ты разрешишь увидеться с мамой.
— Увиделись? Прекрасно. — Демон щелкнул пальцами, и двойка брежатых отделилась от стены.
— Алисия, — вмешался наставник. — Вы ведете себя недопустимо, сначала неконтролируемый морок, теперь это.
— Сколько раз повторять, это был призрак, — девочка зарычала, и я почувствовала, как удлиняются когти на руке, — и я прекрасно его контролировала.
— Алисия!
— Заткнись, Угрим, — скомандовал Седой. — Алиса, в свою комнату, наказания я не отменял. Семен, аудиенция окончена.
— Папа!
— Кирилл, пожалуйста.
Он даже не стал отвечать, отвернулся, между нами выросла массивная фигура охранника, и я поняла: надо либо драться, либо уходить — и то, и другое с предсказуемыми последствиями.

Ведьмак приставил ко мне Веника и отправил в бальный зал, так как у него, по собственному выражению, глаза бы его на меня не смотрели. Больше никто не позволил себе ни единого комментария, ни одного слова, когда нас выпроводили с аудиенции, переросшей в семейную сцену, лишь по ожидающим своей очереди пробежали не особо приглушенные шепотки и смешки, кого-то произошедшее явно позабавило.
Оркестр под балконом справа настраивал инструменты, слуги заканчивали накрывать столы. Немногочисленные гости окружали возвышение правящей пары, одно из кресел было занято. Пока демон удостаивал подданных чести личной встречи, Владу развлекали особо приближенные подхалимы, то и дело слышался ее звонкий смех. Мы не стали подходить ближе. Я воспринимала окружающее немного затуманенно, отстраненно. Мысленно я все еще была наверху, все еще обнимала дочь и не хотела возвращаться, не хотела понять, что этот момент, каким бы прекрасным он ни был, закончился, и вполне возможно, что это мое последнее хорошее воспоминание. Я встряхнулась. Нет, этого не будет, и неважно, какую цену придется заплатить.
— Так ты дочь не вернешь, — сказал гробокопатель, опираясь на одну из колонн, поддерживающих балкон.
— Есть варианты? — Вопрос позвучал горько. — Есть что-то помимо приказов Седого?
— Могу предложить парочку, — падальщик нехорошо улыбнулся, — но тебе не понравится.
Я закрыла глаза, досчитала до десяти, отодвигая то, что вертелось в голове, на второй план, и присмотрелась к Венику, который сейчас совсем не напоминал ленивого падальщика.
— К примеру?
— Самое очевидное, — он указал на мужчину в деловом костюме, что-то увлеченно рассказывающего двум девушкам с нереально тонкими талиями, даже девушка в корсете рядом с ними — толстушка. — Вестник исполнит любое твое желание.
Чувство гадливости, нахлынувшее на меня, было спонтанным и очень сильным.
— Велика ли цена за мечту? Я думал, ты готова на все ради дочери, а оказалось…
Справедливо. Я посмотрела на мужчину в костюме. Если решение вопроса, причем гробокопатель даже не понимает, какого именно, упирается в цену, то вправе ли я торговаться? Смогу ли я принять то, что произойдет со мной потом? Даже если не смогу, остановит ли это меня? Надо ли думать о дальнейшей жизни, если сама она под угрозой? Пожелать, чтобы моя дочь жила? Чтобы немедленно переместилась в filii de terra? Чтобы отменили жертвоприношение?
— Ты говорил о паре вариантов.
— Душу испачкать боишься? — В его голосе сквозило неприкрытое презрение. — Хорошо, вот тебе второй. Соблазни Седого. Он смягчится, прислушается к вашим мольбам, особенно если будете петь вдвоем, дочь, как я понял, тоже скучает.
Пришел мой черед смотреть на него с улыбкой. Если бы все было так просто… Я была с Кириллом десять лет, он ни разу не позволил этому повлиять на принимаемые решения. И это в период, когда он изображал идеального мужа, боюсь, сейчас даже слушать не станет, независимо от того, в одной постели мы или в разных.
— Опять не попал, — Веник развел руками, — но меняться придется. Ты никак не поймешь: чтобы переделать мир, надо начать с себя. — Он стал серьезным. — Седой не допустит тебя к ребенку, пока сохраняется хоть единственный шанс, что ты можешь вырастить из нее добычу, а не хищника. Пока не поймешь, что твое трагическое «Алиса», — передразнил он — получилось до обидного похоже, — показывает слабость.
— Не слабость, — перебила я, — человечность.
— Как угодно. У тебя есть выбор: оставаться такой же человечной и день за днем ныть о разлуке с дочерью или меняться, становиться хищником, не нянькой, которая вытирает сопли. Той, на кого можно положиться, а не той, которую саму надо спасать.
Я, не выдержав его взгляда, отвернулась. Такая правда была не для меня. Я всегда гордилась тем, что я человек, и не хотела задумываться, сколько стоит моя гордость.
— Уверен: если хозяин поймет, что ты не собираешься делать из нее человека, запрет на ваше общение будет снят.
— Поздно, — прошептала я, встретившись глазами с двойными зрачками явиди.
— Почему? — удивился он, заметил Пашку и нахмурился. — Она в ярости.
Змея стояла в дверях рядом с ветром-охотником, мимо них то и дело проходили гости, скоро начнется бал.
— Веник, к старику, — мохнобровый непостижимым образом оказался рядом и размашисто хлопнул падальщика по плечу. Тот лениво повернул голову и то, что отразилось в его глазах, заставило парня быстро убрать руку. — Сейчас. Я тебя заменю, — кивок в мою сторону.
Я в смятении обернулась: ни Пашки, ни Тёма возле резных дверей уже не было.
— Н-да, — многозначительно высказался Сенька, — не ожидал от тебя.
Я лихорадочно рассматривала гостей, лица, рыла, морды — ни явиди, ни ветра. Решение пришло мгновенно.
— На что ты готов ради информации о превращении в опору? — спросила я, подходя к парню вплотную. — Я могу рассказать, с чего это началось для меня.
— В обмен на что? — Голос парня внезапно сел.
— Отпусти меня. Сейчас.
— Ведьмак меня повесит, — ответил парень, но в словах пополам с неуверенностью слышалась жадность, он хотел знать, хотел стать опорой.
— Вряд ли. Во всяком случае не здесь. А как знать, не начнешь ли ты свое превращение по возвращении на стежку.
— Говори.
— Слово изменяющегося, — потребовала я.
— Я, Арсений, изменяющийся из клана волков, даю слово отпустить тебя, Ольга, на все четыре стороны и не преследовать, если расскажешь, как стала опорой стежки. Меняю знания на свободу. Слово.
— Свободу на знания. Принимаю.
И я рассказала. Быстро, скомканно, глотая слова и лихорадочно осматривая зал, боясь встретить яростный взгляд цвета меди. Вспомнила все: и заброшенную стежку, дом Константина, подвал, знак и прикосновение к нему. Я не знала, особенность ли это знака целителя или так будет с любым другим. Я рассказывала. О боли, ослабевающей, стоит покинуть место, для которого собираешься стать опорой.
Я не боялась обмана, он сдержит слово, для таких, как он, для изменяющихся, — это закон. Или их хрупкая магия обернется против них, изуродует и покинет навсегда. От нарушивших слово отрекается род, семья, друзья, знакомые. Таких изгоев называют изменившимися, или застывшими. Продавший нам икону был как раз из таких. Человек с головой волка, застывший в момент обращения олицетворял то, чего так страшился любой изменяющийся.
Это не единственное, но самое значительное их отличие от нелюдей. Пашка вылупилась из яйца змеей, способной принимать человеческий образ. Ее магия древняя, как эта земля, всегда была и будет с ней. Явидь способна обратиться частично, Сенька нет. Он рожден как человек с геном волка, просыпающимся в подростковом возрасте. Феникс Але  ксий наверняка способен отрастить золотые крылья на человеческом теле, а изменяющийся перевоплощается в один момент и целиком. Его магия окружает его снаружи, а не течет по венам, и она отвернется от него, если он не сдержит слово. С нелюдью такой договор не пройдет: как дали слово, так и назад взяли, забыв уведомить партнера.
— Уходи, — парень легонько толкнул меня в сторону.
— Что ты им соврешь?
— Никакой лжи, — заверил Арсений, — я отвернулся, ты убежала. Видишь, я отворачиваюсь, — он стал демонстративно смотреть в другую сторону, — беги. Ты опора стежки, что я могу тебе сделать…
Я очень хотела побежать, но это было слишком опрометчиво и привлекло бы ненужное внимание, а потому я пошла к двери быстро, как могла. Но все равно не успела. Резные створки из белого дерева закрылись, я остановилась чуть в стороне, удостоившись выразительного взгляда распорядителя в черном. Мужчина расставил ноги на ширину плеч и объявил так, что заложило уши:
— Воля и закон, плоть и кровь Северных пределов, повелитель нечисти и страж переходов Седой демон!
Коллективные поклоны, прям не шабаш нечисти, а институт благородных девиц. Все взгляды повернулись к другим дверям, справа от возвышения, они и распахнулись. Вошел Кирилл. Я даже с другого конца зала видела, как он раздражен: по походке, по резкому повороту головы, по взмаху, повинуясь которому все подняли головы и начал негромко играть оркестр. Судя по тому, как обеспокоенно Влада заерзала на сиденье, она тоже это заметила. Еще один кивок, и распорядитель открывает свои двери, нечисть отступает, образуя символический проход к возвышению.
— Представительство северных земель людей.
Зал замер, даже я на секунду забыла, куда и зачем собиралась бежать. Люди из обычного мира прислали свое представительство! Это нонсенс. Человек не собеседник, это еда. Коровы не высылают парламентеров к фермерам. Зал загудел, как громадный колокол. Крики, шум, возмущение, неверие, проклятия. Все это нарастало, как волна и как вода, которая разбилась о камни, так и ропот разбился о невозмутимое спокойствие хозяина цитадели, который поднял ладонь, и в зале установилась ватная тишина. Наш мир замер. Наш мир ждал. Через порог переступили люди. Человек пятнадцать, мужчины, на большинстве которых камуфляж и берцы смотрелись бы органичнее деловых костюмов, две женщины в вечерних платьях.
Седому зачем-то понадобился союз с людьми, думала я, провожая взглядом их напряженные спины. Настолько нужен, что, по слухам, он отпустил вооруженную группу, ворвавшуюся на одну из стежек. Что творится в нашей тили-мили-тряндии? Что это за северные земли такие? Это здесь, внизу, Северные пределы, а там, наверху, Россия. Ладно, не мое дело.
Я перебралась поближе к выходу, чтобы, когда в зал пожалует очередное представительство, быстро прошмыгнуть мимо, и плевать, сколько недоумения это вызовет, все равно новость о союзе с людьми моей скромной персоне не переплюнуть.
— Представительство Южных пределов во главе с Тамарией Прекрасной!
Створки распахнулись, я шагнула в проем, держась с самого края, что не помешало мне увидеть входящих, вернее, входящую Тамарию Прекрасную, демона южных пределов. Сегодня на ней была диадема, усыпанная камнями, и платье не в пример роскошнее, чем вчера, лишь серые глаза оставались теми же самыми, принадлежащими незнакомке, предупредившей меня об охранных чарах. Самое время для иронии на тему, как мне удается заводить такие знакомства.
Я опустила голову и быстро вышла из зала. Все потом. Если оно у меня будет.

Пресловутый четвертый этаж. На этот раз мне навстречу попался слуга в черной, как у распорядителя, одежде. Мужчина скользнул по мне глазами, легкий небрежный поклон, и он уже спускается по лестнице, оставив меня в одиночестве. В этот раз я свернула направо, надеюсь, в этот раз повезет больше. Широкий графитовый коридор, казалось, тянется через всю цитадель, узкие окна, двери из темного дерева и светильники на стенах между ними. Я без особого успеха дернулась в первые две.
— Эй, есть кто-нибудь? — на всякий случай позвала я, глупо надеяться, что комната моей дочери окажется незапертой. — Алиса, ты там?
Со стороны, наверное, это казалось смешным, только бывают моменты, когда тебе наплевать, что подумают окружающие. Других идей, кроме как обойти весь четвертый этаж в поисках дочери, у меня по-прежнему не было. Я попыталась понять, где должна находиться комната, в окнах которой исчезла кошка, но, поскольку раньше бывать здесь не доводилась, соотнести виденное снаружи с внутренним планом не получалось.
Я прикладывала руки к теплому камню и даже пыталась говорить, раз уж он обладает собственной силой. Никто не отвечал. Один раз со стороны лестницы донесся разноголосый смех, но дальше по коридору веселая компания не пошла. С другой стороны коридора иногда слышались размеренные шаги или быстрый перестук каблуков, мужские голоса, неразборчиво бормотавшие вдалеке, я замирала на месте, наверняка дальше был еще один спуск или переход в другую часть цитадели, так как никто навстречу так и не попался.
Я физически чувствовала, как время уходит, утекает, как вода сквозь пальцы, а коридор уводил все дальше и дальше. Зачем Кириллу эти длинные кишки с кучей неоткрывающихся дверей?
Я продолжала дергать одну ручку за другой, и, когда одна из них поддалась, я чуть не отпрыгнула с испуга, сердце дрогнуло и забилось где-то в горле. Из комнаты не доносилось ни звука. Можно сразу сделать вывод, раз уж Алиса или кто другой не выскочили навстречу, значит, некому выскакивать, и все же… Я осторожно толкнула створку, открывая дверь шире.
Комната тонула в полумраке: вроде кровать слева, столик, кресла, что-то еще — по очертаниям не понять. Я пошарила рукой по стене в поисках выключателя, и в тот момент, когда вспыхнул заставивший зажмуриться свет, кто-то толкнул меня в спину с такой силой, что я влетела в стоящее впереди кресло, больно ударившись коленями.
— Так-так, а ты у нас любопытная птичка. И упорная, — Влада вошла следом за мной и закрыла дверь.
Я смотрела на девушку и не узнавала. Разве можно так измениться? Обзавестись надменным взглядом и циничной улыбкой вместо вызывающей нерешительности, так свойственной молодости. С тех пор, как мы не виделись, прошел десяток дней, а не десяток лет. Сейчас это была не молоденькая девчонка, не придумавшая ничего лучше беременности, чтобы привязать к себе мужчину. Я выпрямилась. Ее взгляд скользнул по моей фигуре. Тяжелый, оценивающий, мужской.
— Ты кто? — тихо спросила я.
— И умная птичка. — Смешок, от которого у меня образовались льдинки в животе. — Пожалуй, отвечу.
Она снова хихикнула, подошла к кровати, взяла что-то похожее на черный мужской плащ по моде позапрошлого столетия и потрясла им в воздухе. Глаза девушки зажглись алым, эта краснота заполнила их до предела и перелилась через край. Густой, непроницаемый дым, напоминавший кровавую взвесь, изливался из нее. Я охнула и забралась на кровать с ногами, не знаю, чем бы мне это помогло, но инстинкты не перебороть. Девушка осела на пол. Дым, скапливаясь, темнел до черного, будто остывая. Стоило последнему сгустку покинуть девушку, как клубящаяся багровая тьма рванулась к плащу, тряпочкой валяющемуся на полу рядом с Владой.
Накидка наполнилась дымом, формируя внутри подобие человеческого тела, развернулись плечи, раздулись рукава, взметнулся, прикрывая несуществующую голову, капюшон, из темноты которого на меня уставились два алых глаза-уголька.
Бестелесные — немногочисленная коренная раса этого мира. О ней ходило столько легенд и страшилок, как ни о какой другой. Кукловоды, способные вселяться в живые тела, способные стать кем угодно. Для этого требуется всего ничего, сущая безделица — твое согласие, твое желание впустить в себя нечто, не имеющее тела. Беса. Кто в здравом уме согласится на такое? Никто. Но нечисть умеет виртуозно лгать, путать, соблазнять и искушать. Много ли надо молоденькой девушке, пусть даже она и не совсем человек? Думаю, не самое сложное из его достижений. Слухов о том, что у Седого в услужении появился бес, не ходило, а значит, он здесь совсем недавно.
Меня пронзило воспоминание: подвал, выплавленный знак на стене, и все остальные, накладывающиеся друг на друга. Вот оно! Крестик из детской игры с маленькими черточками на концах, и что-то вроде туманной дымки взлетает под потолок, открывая алые глаза, и я знаю, это «что-то» смеется, ему весело. Одна из опор Юкова — Проклятый бес. В то же время я была уверена, что этот «не такой», «не тот». Этот бестелесный не был опорой нашей стежки, не знаю откуда, но я знала это наверняка.
Из-под капюшона послышались звуки, похожие на сухой кашель. Бес смеялся.
— Люблю этот момент, когда они понимают, с кем столкнулись, это неверие собственным глазам, смятение, ужас… м-м-м, какой букет чувств. Как насчет разрешить мне попробовать главное блюдо? Один раз вкушу тебя изнутри — и загадывай любое желание, если это в моих силах, исполню. Сделка?
— Пошел к чертям!
— Недавно был, — он приблизился, — обратно меня так скоро не ждут. — Красные глаза мигнули. — Правда, сейчас мне придется уйти. — Бес подлетел к двери, и та сама собой распахнулась. — Не скучайте, — и захлопнулась за дымчатой, одетой в плащ фигурой.
Я выждала минуты три, на большее не хватило нервов, подскочила к выходу и стала дергать за ручку, раз, другой, третий. Только что свободно открывавшаяся дверь не сдвинулась в сторону ни на миллиметр, и при этом на створке не было и следов какого-либо запора. Я забарабанила по темному гладкому дереву, сперва руками, потом ногами, скорее от отчаяния, нежели надеясь чего-то этим добиться, но быстро выдохлась.
Я прижалась спиной к створке, стараясь успокоиться. Надо уходить. Если через дверь никак, значит, буду искать окно, тайный ход, машину времени, волшебную палочку, телепортатор, что-то еще, но выберусь отсюда.
Большая квадратная комната, кровать на этот раз без балдахина, диван у стены, два столика, изящный туалетный белого цвета, украшенный орнаментом, и низкий чайный с креслами по бокам, шкаф с глухими створками, голубая с вышивкой портьера, закрывавшая окно и часть стены. Я подбежала и отдернула полотно в сторону. Все в лучших традициях средневековых замков: узкая щель-бойница, в которую пролезет разве что кошка. Приоткрытая створка качнулась, прохладный ветер лизнул лицо и растрепал волосы. Думай, — скомандовала я себе, — эта ночь не будет тянуться до бесконечности. В этой стене выхода нет, а в остальных? Я обошла комнату по кругу, стараясь не приближаться к телу девушки, да и вообще не смотреть и не думать о нем, но видимых дверей не обнаружила. Значит, будем искать невидимые. В фильмах в таких случаях простукивали стены, и это не выглядело особенно сложным, знай стучи да ориентируйся на звук. Пресс-папье с письменного стола прекрасно подойдет.
Не знаю, повезло бы мне или нет, я успела стукнуть раз пять и как раз размышляла, отличался ли последний звук от предпоследнего, когда тихий стон заставил отложить карьеру лазоходца на неопределенный срок. Я едва не выронила эту тяжелую штуку на пол. Тело рядом с кроватью, или, вернее, то, что я посчитала таковым, вдруг шевельнулось и село.
Святые! Он не убил ее, не уничтожил личность!
Девушка обхватила голову руками и тихо застонала.
— Влада, — позвала я.
Девушка вздрогнула, насколько же должно быть плохо, если она не почувствовала присутствия человека. — Влада, это я, Ольга. Я…
— Я знаю, кто ты, — перебила она, от молодого задорного голоса не осталось и следа, тихий шепот смертельно больного человека — вот что я услышала. — Зачем ты здесь? Посмеяться пришла? Так давай, повеселись хорошенько и уходи.
— Не могу, в смысле уйти, да и не до смеха что-то. — Я присела на край кровати.
Я смотрела на эту чужую девушку и не видела того, что должна была. Не видела виновницу своих бед, не видела выскочку, дорвавшуюся до власти и опьяневшую от безнаказанности, такой бы стала любая на ее месте. Свою жену Кирилл превратил в костюм для проклятого, лишил воли и выбора, лишил собственного тела, на мгновение мне показалось, что простая, чистая смерть будет много лучше такого существования.
— За что он отдал тебя проклятому? Соврала о беременности?
Влада подняла голову, посмотрела на меня и захохотала. Не тем мелодичным звонким переливом, который разносился по бальному залу, а резким скрипучим вороньим карканьем. Странная пугающая женская истерика. Очень скоро смех перешел в плач, безумное карканье во всхлипы. Я налила в серебристый резной стакан воды из кувшина и, сев рядом с девушкой, попыталась напоить ее водой. Зубы громко стукались о металлический край, воды больше пролилось на платье, чем попало внутрь.
— Именно потому, что не соврала, и отдал, — прохрипела она, успокоившись. — Ты ненавидишь меня? Должна ненавидеть. Я бы ненавидела.
— За что? За твое замужество? Рано или поздно он бы все равно женился.
— Не за это. За дочь.
Руки сжались в кулаки, и я резко встала. Влада покачнулась.
— Это ее должны были положить на алтарь. Поверь, я бы радовалась этому.
Я вспомнила, чем занималась. Нужно искать выход, и по возможности держаться от Влады подальше. Не слушать, не говорить, не смотреть. Сколько осталось до рассвета? Два часа? Три? Четыре? Вряд ли больше. Оставим семейные разборки Кириллу. Наверное, так и надо было сделать, если бы не одно сказанное Владой слово, вернее, фраза, которая царапнула и наполнила первой робкой надеждой.
— Должны были?
— Точно, — она усмехнулась, гротескно и уродливо. — Он взял и все переиграл. Чем ценнее жертва, тем больше удачи и процветания роду, так? Демоны любят делать все по максимуму, он положит на алтарь наследника.
— Он еще не родился, — не поняла я.
— Это необязательно, — девушка задрожала и вдруг задрала голову к потолку и закричала: — Я же сама пошла к этим чертовым камням! Сама потребовала признания нерожденного!
— Ты хочешь сказать, что завтра…
— Он положит на алтарь жену и наследника. Разве может быть жертва выше этой? — вопрос прозвучал горько.
— Я не верю тебе.
— Зря. Будь это неправдой, с заходом солнца жертвенник ждал бы твою дочь.
Я дернулась, вскочила, поддалась эмоциям, которые требовали хоть какого-то выхода. Невозможно было удержать все в себе. Я подбежал к двери и что было силы забарабанила по гладкому дереву. Что за идиотский замок? Несколько этажей вниз — полно народу, все шутят, веселятся, оскорбляют и заводят новые знакомства. Я была даже согласна на сделку с вестником, прошло время излишней щепетильности, да и не было его, наверное, просто я отказывалась это признать.
— Бесполезно. — Она подтянула колени к груди. — Она откроется перед кровью Седых демонов или перед управляющим артефактом.
Я прислонилась лбом к створке, стараясь отдышаться.
— Почему проклятый в тебе?
— Кирилл попросил об услуге, я не смогла отказать.
— Я спрашивала не «как», а «почему»?
— Ты бы легла по собственной воле на алтарь? С блаженной улыбкой и светом мученицы в глазах?
— Я бы дралась до самого конца.
— Я бы тоже, но даже этого меня лишили.
Мы замолчали, больше говорить не о чем. Сами по себе мы друг другу вряд ли были интересны.
Следующий час я скрупулезно простукивала стены, так как продолжала надеяться на чудо, да и неподвижно сидеть и ждать было выше моих сил. Влада таких неудобств не испытывала, лишь иногда морщилась из-за постоянного стука.
— Ищешь тайный ход? — в конце концов не выдержала она.
Я дернула плечом, предлагая ей заниматься своими делами, если таковые, кроме неподвижного сидения на полу, имеются. Все, что она рассказала, походило на правду. Очень походило. Но когда на кону жизнь Алисы, я не могла себе позволить такую роскошь, как слепая вера. О Владе я посоветовала себе не думать, ни о ней, ни о ее судьбе. Святые, опять выбор, от которого становится тошно. Либо дочь, либо эта девушка, не так давно вышедшая из детского возраста. Все очевидно, не так ли? Противно осознавать собственную готовность пойти на жертву за счет другого.
— Если и найдешь, этот выход ничем не лучше того, — она указала на входную дверь, — он тоже не откроется перед посторонним.
— Сиди и плачь. Или молись, — зло посоветовала я и вернулась к прерванному занятию.
Наверное, можно было уже успокоиться, так как каждая стена была простукана и прощупана не по одному разу, но я еще надеялась на чудо.
— Я уже молила Высших, там, на горе правды, когда просила оставить жизнь мне и ребенку, — я развернулась на пятках и уставилась на девушку, мысль, пришедшая внезапно, была настолько простой, что я засомневалась, а не обернется ли еще одна идея жестоким разочарованием. — Они оставили, — девушка сникла.
Она сказала: «кровь Седых». Мы обе с ней были носителями крови демона. Она изменила нас обеих. Но к моим попыткам дверь Серой цитадели осталась глуха, хоть я и часть семьи Седого, пусть он предпочел забыть об этом. А к Владиным? Ведь разница между нами заключается в том, что «кровь Седых» все еще в ней.
Я покачала головой, в два шага преодолев расстояние до кровати. Схватила Владу за руку и дернула, заставляя подняться. Она покачнулась, вцепилась мне в плечо.
— Ты идиотка, — я потащила спотыкающуюся девушку к двери, — ты ведь уже сдалась и даже ни разу не попыталась бежать, когда бес оставлял твое тело? Сидела и жалела себя?
Она прикусила губу. Я едва удержалась, чтобы не стукнуть новобрачную по голове. В очередной раз дернув ее за руку, я положила худенькую дрожащую ладонь на медную ручку, зажмурилась, мысленно попросив у всех святых удачи и потянула. Дверь легко открылась. Влада изумленно охнула.
— Сейчас кровь Седого в тебе, — объяснила я, все еще не в силах поверить ни в свою удачу, ни в ее беспомощность, — цитадель такой же артефакт, как и камни правды, если признали они, признает и замок.
И больше не тратя времени, распахнула створку и осторожно выглянула в коридор. Пока никого.
— Куда? — зашипела девушка, когда я свернула направо. — Надо уходить.
— Надо, — согласилась я, — только с моей дочерью.
— Как знаешь, — она оскалилась, как меняет человека открытая дверь, — я ухожу, и пусть на алтаре окажется кто-нибудь другой, — насмешливый взгляд мне в лицо.
Намек более чем прозрачен. Жертвоприношение состоится в любом случае, заменят жертву и, как поется в песне, — «шоу должно продолжаться».
Смешинка в ее глазах вдруг сменилась паникой. До того, как я услышала шорох за спиной и развернулась, глаза девушки налились краснотой. Не успели. Бес вернулся и, судя по всему, не один.
— Даже не подрались, — проклятый заговорил звонким голосом Влады, в котором сквозило разочарование.
— Переоденься и иди к гостям, — скомандовал Кирилл, толкая меня обратно в комнату, дверь закрылась, оставив на графитовом полу коридора черный плащ.
Демон молчал. И молчал нехорошо. Когда Кирилл кричит, это пугает до колик в животе, да и выглядит впечатляюще, но это обычная злость, неприятная, портящая настроение. Впрочем, она может быть не менее разрушительной, чем ледяное напряжение, что застыло сейчас в его глазах. От него воздух наполнился статическим электричеством. Когда он молчит, хочется убежать, спрятаться и молиться святым, чтобы не нашли, так как последствия могут быть абсолютно любыми. Молчание бывает разным: выжидательным, грозным, многозначительным и пугающим, когда ты точно знаешь, что надо разбить страшное безмолвие любым способом, потому что чем дальше, тем хуже, оно, как стихийное бедствие, набирает силу.
Жаль, слов у меня сегодня не было. Я смотрела в его льдистые глаза и не могла выдавить ни звука. Да и что говорить? Оправдания ему не нужны, а правду он и так знает, как всегда, да и Пашка наверняка уже отчиталась.
За три года мы отошли слишком далеко друг от друга, и когда смотрим в одну сторону, то видим совсем разные картины. Жертвоприношение в мире, где так много боли и смерти — это значительное, но такое привычное мероприятие. Твоего ужаса не понимают. А я не могу видеть в этом что-то другое, кроме бессмысленного убийства, хотя, возможно, изменись картина — и мне стало бы значительно легче.
И еще, я лицемерка. Пока это не затрагивало меня лично, я молчала. Где я была в прошлом году, когда на алтаре лилась кровь? Дома. Пыталась ли я хоть кого-то спасти? Нет. Да я даже не протестовала особо, предпочитая брезгливо кривить губы и в нужный момент отворачиваться. Так было и в прошлом, и в позапрошлом году. Так было бы и в этом, если бы дело не коснулось моей семьи. Не гожусь я в защитники, порой я радуюсь, что все еще человек, а надо бы плакать. Это трусость, и гордиться тут нечем. Веник прав: изменяя мир, следует начать с себя.
Светлые глаза сузились, демон толкнул меня к стене, угрожающе нависая и опуская голову к самому лицу.
— Я скорее тебя на алтарь положу, чем ее.
— Я сама заменю ее, если понадобится, — прошептала я.
— Договорились, — кивнул он.
То, что произошло дальше, было необъяснимо. И неотвратимо. По-другому эта ночь не могла закончиться. Кирилл наклонился и, вжимая всем телом в стену, поцеловал меня. Грубо, жадно, больно. Подобно ослепляющей вспышке. Не могу сказать, что не ждала этого. Можно было оправдаться, мол, давно до меня не дотрагивался мужчина. Святые, я слышала такое много раз с экрана телевизора, мы же живые люди и все такое. Но оправдываться совершенно не хотелось. Без разницы, как давно я не валялась в койке с мужчиной, потому что, когда до меня дотрагивается Кирилл, я вспыхиваю как фитиль, а остальное перестает иметь значение.
Я схватила его за шею, не позволяя отстраниться. Его мне всегда было мало. Я хотела больше и большего. Трещала одежда, брызнули в стороны пуговицы, со стуком рассыпавшись по полу. Кирилл зарычал и вывернул мне запястье так, чтобы показался блестящий кончик стилета. Одним движением разорвал кожаное крепление, серебристый металлический стержень со звоном упал на пол.
— Где еще? — спросил он.
Я потянулась к щиколотке, но он был быстрее. Туфли слетели еще раньше, ткань брюк разошлась в его руках, словно марлевая. Охотничий нож кувырнулся в воздухе и откатился к креслу, но мне было плевать. Даже если я больше никогда не увижу свое оружие. В это мгновенье, здесь и сейчас, мне было все равно.
Краткий головокружительным миг невесомости, и я обвила ногами его талию. Святые, какой же он горячий, как обжигает каждое прикосновение к коже. Все, мы оба прошли точку невозврата, сейчас он мой, а я его, во всех смыслах этого слова. Я добилась того, чего хотела. Наконец-то.
Это было здорово. Без оглядки на остальной мир, на замок, на гостей, на то, что было, на то, что будет. О да, я очень низко пала, переспала на свадьбе с женихом. Не могу сказать, что мне не понравилось. Есть моменты, когда просто живешь, главное, чтоб плата за них не оказалась непомерной.
Я дрожала в его руках, кожа покрылась испариной, камень, к которому я прижималась спиной, нагрелся. Мы двигались, становясь единым целым. Тишина, неразборчивый шепот и стоны. Все, что было, не имело значения. Важным было настоящее, происходящее здесь и сейчас, древнее, как мир, и такое же прекрасное. Единственное, что может происходить между мужчиной и женщиной, между человеком и нечистью и доставлять наслаждение таким непохожим созданиям.
Сказка кончилась внезапно. Его глаза напротив замерзли, и лишь ответная дрожь, все еще отдававшаяся у меня внутри, напоминала, что я не одна минуту назад рычала и постанывала от удовольствия.
Кирилл наклонился и прикоснулся губами к моему плечу. Святые, как невыносимо мягко он это сделал, в противовес первому грубому поцелую.
Он разжал руки, и я, не устояв, съехала вниз по стене. Демон отвернулся. Картинка наверняка была нелепая в своей вульгарности. Женщина, которой не достает важных деталей одежды, сидит на полу с широко расставленными ногами, и по ее телу то и дело пробегает дрожь, не допускающая двояких толкований того, что происходило здесь минуту назад.
Седой открыл шкаф, достал атласный халат и кинул мне. Темно-синяя тряпка спланировала на пол рядом.
— Прикройся, — скомандовал он, приводя свою одежду, которой было не в пример больше, в порядок. — Тебе пора возвращаться, скоро этаж закроется.
Вот и вся романтика. Двадцать первый век на дворе, все стало проще. Правда, нечисть никогда и не усложняла эту сторону своей жизни, руководствуясь желаниями, а не пресловутыми условностями или моралью. Больше я на него не смотрела, подняла легкий халат и завернулась, нашла и надела туфли, подобрала клинки обернув их лоскутом от блузки. Дотронулась до ручки двери, помедлила и потянула. В отличие от прошлого раза, в этот я надеялась, что она не сдвинется с места, не вполне представляя себе, что делать в этом случае. Но она легко открылась. Он меня не задерживал.
Я вернулась в нашу пустую в этот час гостиную. Не помню, попадались ли мне другие гости по дороге, слишком глубоко погрузилась в собственные мысли, но, кажется, пару раз я слышала смешки и ропот за спиной. Вернулась, села в кресло и замерла. Помню, как вернулись наши, их тихие разговоры, кто-то даже подошел достаточно близко, что я почувствовала присутствие за спиной. Не знаю, кто это был, но уж точно не Пашка, та бы сдерживаться не стала. Потом все ушли, и я снова осталась одна.
В этот час одиночества мне почему-то вспомнилась Вера, как они с Тимуром пытались положить на алтарь чужого ребенка. Сегодня я понимала их чуточку больше. Не оправдывала, но могла представить ужас матери, над жизнью ребенка которой завис жертвенный нож, понять ее готовность идти до конца. Кирилл ведь пытался им помочь, возможно, даже они и натолкнули его на мысль о подмене, а может, он их, чтобы посмотреть, что в итоге получится, учесть ошибки и свой подлог осуществить как по маслу. Может быть, все может быть.
Помню, как вставало солнце, расцвечивая сквозь бойницы комнату живыми полосами света. Я сидела, думала, ждала солнца, ждала тьмы, а когда стало совсем невыносимо, пошла в свою спальню, скинула в угол остатки одежды, обтерла тело мокрой губкой, забралась в кровать в одиночестве и уснула. Решение принято, оставалось проверить, хватит ли мне силы духа и смелости следовать выбранному пути.

Бала, как такового, в последнюю, десятую, ночь не было. Оркестр играл, столы накрыли, но как только хозяин цитадели сделал сенсационное заявление касательно личности жертв во славу рода, вся эта развеселая компания с криками и восторгом предвкушения на лицах и рылах покинула замок.
Алтарь располагался на возвышении позади цитадели. Большая пустынная площадка. Среди таких артефактов, как камни правды и жертвенник, не приветствуются праздношатающиеся. Артефакты бывают разные: большие и маленькие, которые запросто положишь в карман, и те, которые невозможно не то что поднять, а даже сдвинуть с места. Такие места есть у каждого замка, места, где льется кровь на потеху толпе.
В зале остались единицы, в основном слуги, люди из представительства северных земель. Две девушки тихо переговаривались в уголке, мужчины вели себя странно, обособившись от одного высокого крепкого, с ранней сединой на висках, который подпирал колонну в одиночестве на противоположной стороне зала, то и дело ловя на себе дико встревоженные взгляды соплеменников. Наверное, ему это надоело, потому он как-то вдруг подобрался и последовал за ушедшими в радостном предвкушении гостями. Я могла бы сказать ему, какую ошибку он совершает, но, увы, случая не представилось, да и кто будет слушать случайную знакомую, я бы точно не стала.
Я поднялась на балкон, устроилась за одним из столиков и даже успела схватить бокал с шампанским с подноса проходящего официанта, не слишком довольного своим местонахождением. Всю нечисть сейчас неумолимо тянуло в одно место — туда, где с минуту на минуту начнется самое веселье. Там будет такой всплеск страха и боли, отчаяния и агонии, многие умоются кровью.
Мои спутники не были исключением, Веника так вообще потряхивало весь вечер. Эта ночь вообще началась странно, Семеныч и Але  ксий вместо ожидаемого недовольства, нотаций в лучшем случае и пребывания запертой в своей комнате в худшем, были предельно вежливы и оживлены. Мохнобровый поклонился, стоило мне выйти в гостиную, гробокопатель показал большой палец, но так и не пояснил, что вызвало такое горячее одобрение. Пашка не появлялась.
Наша последняя ночь в Серой цитадели, свадьба, заканчивающаяся смертью новобрачной под восторженные аплодисменты гостей. Под утро мы возвращаемся в Юково, староста просил собрать вещи заранее.
— Почему ты не с семьей? — из-за спинки кресла вышла Тамара, с таким же бокалом в руке, как у меня.
— С семьей?
— Брось, — девушка, или, вернее, демон в прекрасном облике, — от тебя за версту несет Седым. Поверь, ваша близость ни для кого не секрет.
— Вот почему все сегодня такие предупредительно-вежливые, — буркнула я, а она развела руками.
— Так почему? Твое место там.
— Твое тоже.
Мы замолчали, и, словно ожидая этой паузы, замок вздрогнул от пола до потока, содрогнулся от крика, рева топы, выплеснутой силы. Первая кровь пролилась на алтарь.
— Твоя дочь там.
— Знаю. — Я сделала большой глоток.
— Седой очень высоко ценит ее, у нас это редкость, — она отсалютовала бокалом.
— Что тебе от меня надо? — прямо спросила я.
— Сама задаюсь этим вопросом, — девушка села напротив. — Ты похожа на редкую диковинку, которая и притягивает и отталкивает одновременно.
— Как определишься, дай знать, если не трудно, — попросила я без всякой иронии.
Стены вздрогнули снова, и графит на мгновение налился ярким светом, все его слюдяные вкрапления одновременно вспыхнули. Исступленные вопли, восторг от чужой боли. Я поморщилась.
— Не любишь смерть? — тут же поинтересовалась Тамара. — В нашем мире это может стать проблемой.
— Уже стало.
— Почему тебе так тяжело? Ведь это не твоя смерть?
— Помнишь свое первое убийство? — поинтересовалась я, нисколько не сомневаясь в ответе.
— Да, — она смутилась, будто я ее о первом поцелуе спросила. — Боюсь, вышло не слишком чисто и красиво. А ты?
— У меня так ни разу и не получилось. — У нее подобное откровение вызвало тяжкий вздох, а у меня улыбку. — Были моменты, когда я этого очень сильно хотела, и все же… — Я окинула взглядом пустой зал, половина музыкантов оставила инструменты и ушла во вполне ожидаемом направлении. — Я видела смерть. Близко. Я помню все, до мелочей. Помню, с каким звуком ломается шея, видела, как застывают глаза, знаю, как легко и бесшумно нож, зажатый в опытной руке, входит в тело, знаю, как пахнут кровь и внутренности, как чужеродно белеют срезы костей, среди того, что когда-то было человеком. Я рада бы забыть, но по ночам оно все равно возвращается. Я человек, я выросла в мире, где это вызывает ужас, где, увидев смерть, ты не забудешь ее никогда, не сможешь. — Я одним глотком допила вино, уже жалея о нахлынувшей откровенности, но все же решила закончить. — Так что я стараюсь не пополнять коллекцию воспоминаний, она и так непозволительно обширна. Когда есть выбор, я предпочитаю отвернуться.
— Может, не стоит? — Она подняла руку, и к нам тут же подскочил официант с напитками и заменил бокалы. — Как говорят, количество рано или поздно перейдет в качество.
— Я свихнусь раньше.
— Сочувствую, — она несколько минут размышляла, а потом неожиданно выдала собственную откровенность, — знаешь, что род Прекрасных не приносит в жертву детей?
Я удивленно подняла брови.
— Все считают это бабской придурью, ведь наш род наследует в основном по женской линии, — она пожала плечами. — В этом есть доля правды — той, которая месяцами вынашивает и рожает в муках, труднее уничтожить часть себя. Мужчинам легче. Правда, наших подданных это не останавливает, они верны вековым традициям. В южных пределах не препятствуют этому, но и не поощряют и уж тем более не принуждают, — она сложила руки на столе. — Поэтому я здесь, а не там. Никогда не умела получать удовольствие от пассивного убийства, то ли дело охота.
— Зачем ты это рассказываешь? Ты правящий демон. Я не требую объяснений, да и никто другой не осмелится.
— Правит пока моя мать, — она отодвинула недопитый бокал, — а рассказываю потому, что хочу пригласить в гости. Если здесь станет совсем тошно, — в ее руках появился белый картонный прямоугольник с единственной строчкой цифр, — Южные пределы могут стать тебе новым домом.
— Мне и Алисе? — иронично уточнила я.
— Не надейся, — она покачал головой, — Седой никогда не отпустит Легенду зимы. — Не отказывайся так сразу, — добавила она, поняв тот единственный ответ, который я могла дать в этой ситуации, — высшие любят доказывать упрямцам, как они ошибались.
Девушка встала, сегодня на ней был практичный дорожный костюм и закрытые туфли на тонкой шпильке, подарила прощальную, чуть виноватую улыбку и пошла к лестнице.
— Постой, — я встала следом, — ты сказала, Седой ценит дочь. Почему ты так решила?
— Это очевидно. Она знала о его планах. Знала о бесе.
— Откуда ты…
— Демоны видят суть вещей, а не оболочку, считай это одной из наших способностей. Я знала, что новобрачная одержима, — она взмахнула рукой, отметая то, что я собиралась сказать, — мы не вмешиваемся во внутренние дела друг друга. Все, что происходит внутри его семьи, внутри северных пределов и не выходит за границы, меня не касается. Уверена, он окажет мне такую же любезность. Равновесие между пределами хрупко, как хрусталь, и не мне разбивать его из-за какой-то глупой девчонки.
— Плевать мне на ваши реверансы, — разозлилась я. — Почему ты уверена, что она это знала?
— Она — демон. Не забыла? Она тоже видит, — пояснила Тамара, — и потом она напустила на Владу морок…
— Нет, она напустила призрака.
— Именно, — девушка картинно и бесшумно похлопала моим знаниям, — призраки и бесы не могут существовать рядом друг с другом. Два бестелесных вида, мертвые и живые. Призванный изгнал проклятого из тела, и Влада даже успела позвать на помощь. Чуть весь план Седому не сломали, — она отвернулась. — Девочка знала и даже пощекотала отцу нервы, — она подняла руку и коснулась своих ослепительных сережек-капелек. — Интересный артефакт у тебя. И какой многогранный. Я бы не отказалась познакомиться с мастером, если увидите, передайте, что приглашение распространяется и на него, — с этими словами девушка стала спускаться по лестнице.
Я коснулась своих простых колечек. Не нравятся мне такие намеки. Вот и гадай теперь, к чему это все было. Впрочем, никто не заставляет меня ей верить. Тамара — демон, ни одного слова, которое не должно быть услышано, не сорвалось с ее губ. Замок вздрогнул на этот раз так, что зазвенела посуда. Чертыхнувшись, я вернулась к столу и сунула оставленную визитку в карман. Никогда не знаешь, что может пригодиться в этой жизни.

6
Предатель

Я посмотрела на икону. Она посмотрела на меня. Лик святой Анны первое, что я теперь вижу по утрам. С легкой руки старосты я теперь еще и хранитель артефакта. С другой стороны, никто другой, включая старика, не соглашался даже взять ее в руки, не то что забрать домой. Бабка, в недобрый час обнаружившая образ, со всем своим рвением бросилась оформлять так называемый красный угол. Я успела перенести сие действо из гостиной в спальню, неудобно получится, если гости будут падать с выжженными глазами. Зато теперь я спокойна за свой сон — ни одна тварь не сунется.
Следом в уши винтился монотонный стук молотка, Борис уже приступил к работе. Я все-таки занялась реконструкцией дома. Библиотека уже переехала в подвал. После изменения он стал притягательно уютным. Хранитель сказал, что знак и пространство вокруг него — это отражение личности опоры, мне своя нравилась, теперь я любила проводить время под землей. Поставила кресла, кофейный столик, гроба, подходящего к интерьеру, не нашла, поэтому ограничилась диваном с кучей подушек и пледом. Книги на полках. Уютный вечерний уголок.
В гостиной после этого стало пустовато, и мы с бабкой переставили мебель, а на освободившемся пространстве теперь строилась лестница на чердак. Наконец, я добралась до него не только в мыслях. Марья Николаевна радовалась, как ребенок, радовалась пыльным коробкам, потертой мебели и даже полностью наряженной пластиковой елке, замотанной в многолетний слой паутины. То, как ей оказалось по душе кладбище оставленного бывшими хозяевами дома хлама, и подвигло меня нанять плотника и заказать нормальную лестницу. С бабки станется залезь туда в одиночку, конечно же, навернуться с хлипкой конструкции и сломать шею.
Сегодня Борис уже должен закончить работу. Старый книгочей из местных, ведьмак с весьма скромными способностями предпочитал зарабатывать руками, а не магией. Говорят, он хороший наставник, скорее теоретик, чем практик. Старше, чем Семеныч, он был болтлив и совершенно не стеснялся своего не очень почетного в мире нечисти ремесла плотника.
Я потянулась и принюхалась, бабка пекла блины. Баловала она не меня, а нашего работника. Борис не возражал, иначе с чего бы ему возиться с почти готовой лестницей целую неделю, и она до сих пор «почти» готова. Я выглянула в окошко. Последний день очередного десятидневного лета, тепло еще не покинуло наши края.
Настроение упало. Я поморщилась, вспомнив, какое событие запланировано на вечер. Первое собрание опор стежки полным составом. Мечта мохнобрового осуществилась, Кириллу не пришлось присылать в Юково чужака. Не знаю, есть ли в этом моя вина или так совпало. Парень молчал, старик не выглядел особо довольным головокружительной карьерой своего водителя, но делала хорошую мину при плохой игре.
Собрание, повестка дня, голосование, решения, которые нужно до зарезу принять. Явка обязательна. Насыщенный будет день — бабка, блины, лестница, хлам на чердаке и сходка в подвале.
С завтраком я справилась, как и с обедом. Лестницу приняла, согласившись с плотником, пусть объект готов к эксплуатации, но далек от совершенства. Я с трудом представляла, что привлекает его в полубезумной старухе, выглядевшей лет на пятнадцать старше него, тогда как в действительности он опережал Марью Николаевну чуть ли не на столетие. Но особых причин мешать общению не видела и, оставив стариков в гостиной, поднялась по пахнущей деревом лестнице на чердак.
И первым делом громко чихнула. За три года я заглядывала сюда раз пять от силы. Пыль, грязь, рухлядь, которую я бы выкинула не глядя, всем скопом, если бы не бабка. Я обогнула пузатый комод, в котором не хватало ящика, прошла мимо нескольких разномастных лыж, картонных коробок, на которых стоял патефон с ручкой, такому место в музее. Справа — что-то похожее на гигантские пяльцы или ткацкий станок, между деревянными рейками зажат пыльный кусок ткани с незаконченным рисунком. Ржавая лопата, грабли со сломанным черенком, прочий мусор. А вот это я уже где-то видела, жаль, не помню где. Туалетный столик на тонких ножках. Я провела рукой по деревянной поверхности, на пальцах остался черный след. Многолетняя пыль покрывала все, чем заставили столешницу. Две пол-литровые банки с высохшим неопределяемым содержимым, старые журналы мод, потрепанные и с загнутыми краями, коробка, в которой что-то звякнуло. Попыталась сдуть пыль, закашлялась, поднявшееся облако осело в носу. Центральная часть столика поднималась, обнажая гладкую поверхность зеркала. В свете, падающем сквозь большое, но давно не мытое окно, я без труда разглядела свою круглую физиономию, торчащие в живописном беспорядке волосы, на правой щеке — серое смазанное пятно, на футболке — пыльные отпечатки, в голове — паутина. Золушка во плоти, гороха, который надо перебирать, не хватает. Зеркало было целым, это радовало, так как я уже знала, куда поставлю раритет, после того как приведу в порядок. Бабкина мания оказалась заразной. Я выдвинула правый ящик, внутри лежала крышка от банки, в которой раньше хранилось что-то липкое, так как отодрать кругляшок от дерева не удалось. В левом — ворох бумаг. Несколько писем, перевязанных бечевкой, пожелтевшие конверты, адрес, написанный красными чернилами крупными круглыми буквами. Я отложила их в сторону, пусть чужая жизнь останется чужой, хотя название населенного пункта запомнилось — Итварь. Наверное, из-за вычурной заглавной «И». Остальные бумажки валялись как попало: список покупок, мятый чек из магазина, листы отрывного календаря за 1973 год, желтые обрывки газетных страниц с жирными буквами, страницы какой-то книги, напечатанные мелким шрифтом, чистые листы в клетку, карандаш. Под одну из ножек была подложена согнутая в несколько раз картонка, столик хромал.
Я расчистила путь к лестнице, чуть сдвинула комод, переставила на другую сторону вешалку на многочисленных, напоминающих щупальца осьминога, ножках, подняла и отнесла в угол пустой футляр от швейной машинки и два жестких коричневых чемодана, уронив по пути деревянный паровозик, что прятался за ними.
— Вот вам еще работа, — обрадовала я Бориса, когда столик оказался в гостиной.
Мужчина крякнул и обошел находку по кругу. Надо сказать, при нормальном освещении столик выглядел совсем жалко. Борис нажал на качающийся край, выдвинул ящик, одного медного кольца не хватало. Сколы, царапины, следы мух и даже круглые отпечатки банок.
— Сможете привести в порядок? — с сомнением спросила я, вытирая руки полотенцем.
— Легко. — Он подмигнул бабке, бросающей взгляды на чердак, как разбойник на пещеру Али-Бабы, будто я не сломанную мебель притащила, а золото и бриллианты. — Могу даже омолодить. Крекс — фекс — пекс, — он взмахнул руками, хотя к его седой шевелюре больше бы подошло трах-тибидох-тибидох и выдернутый волосок. — Покрасить или ошкурим под дерево?
— Покрасить, — присматриваясь к находке, решила я, — в белый, как и было, вот здесь и здесь коричневый орнамент, надо восстановить.
— Сделаем, — пообещал он, и я поняла, что это займет как минимум неделю.
Не прошло и нескольких минут, как Марья Николаевна зарылась в хлам с чердака, и Бориса прихватила за компанию. Это и к лучшему, так как бабка не видела грани между прошлым и настоящим.
Меня ждали душ и подвал. Собрание, будь оно неладно.

Знак вспыхнул. В моем воображении он горел так же ярко, как тогда, но в реальность прорывались лишь мягкие сполохи. Опоры стежки собрались. Все сидели по домам, каждый в своем подвале, каждый под своим знаком, и тем не менее здесь и сейчас мы были вместе. Взяли по кусочку от каждого подземелья и собрали один общий зал. Как круглый пазл, из центра которого разбегались по полу неглубокие лучи — желоба, там, где они сходились, с привычной учтивой улыбкой на лице стоял Ефим. Края каждого кусочка едва заметно колыхались, не позволяя до конца поверить в возникшую иллюзию семигранного каменного зала, состоящего из таких разных и таких одинаковых треугольников, словно кусочков разрезанного, но еще не разложенного по тарелкам торта. Семь знаков, семь граней, семь опор, семь кусочков подвала.
Раньше опор было пять, но с каждой новой добавлялась и новая грань. И не только к подвалу. Знак на руке бабки, имевший форму пятигранника, менялся, сперва на шести, а теперь и на семигранник. Семь опор — семь степеней защиты.
Я сидела в мягком плюшевом кресле, за спиной переливался ромбик на ножках. Напротив расположились сразу двое. Семеныч, на то ли застопоренном, то ли сломанном кресле-качалке, с налитой теплым светом буквой «Е» за спиной. Рядом на кушетке с высокой спинкой небрежно развалился Константин, с лежачим интегралом над головой.
Справа от меня мягко улыбалась сваара Тина, ее размашистое «Z» под потолком и края полок с соленьями. Соседом слева оказался Але  ксий, в очках и на вполне современном кожаном кресле на колесиках на фоне стилизованного глаза, часть рисунка на полу закрывал ковер. Самодовольный и такой же мохнобровый Арсений на жутко неудобном, но монументальном на вид табурете с толстенными ножками. Его знак я видела впервые, перевернутая вверх ногами восьмерка, в нижней части меньше, чем в верхней. Сбоку от бывшего водителя и его монстра-табурета стоял сильно разросшийся фикус. И последний на нашем собрании, слева между фениксом и целителем, крестик из детской игры в «крестики — нолики», с парой дополнительных черточек на концах одного отрезка, без стула, без кресла, дивана, табурета в воздухе висел коричневый кожаный плащ, наполненный черным дымом, из-под капюшона на нас смотрели алые угли глаз. Проклятый. Другой, незнакомый, но такой же чуждый и опасный. Его подвал был сложен из гладких камней, и в стыки меж ними вбиты крючки-гвозди, некоторые пустовали, на других что-то висело, ленточка, брелок, наручные часы, расческа и даже пионерский галстук.
— Михар, — представился бес, заметив, что я его рассматриваю. Голос как из глубокой трубы. У дыма не было ни рта, ни языка, ни связок, ни горла, но в любой момент он мог одолжить ваши.
— Ольга, — выдавила я из себя.
— Остальных представлять не нужно? — поинтересовался старик.
Ответом ему было общее молчание. Ефим вдруг с улыбкой сделал шаг в мой «кусок торта», поклонился и занял соседнее кресло, которое выходило за дрожащие границы пазла. Его это не смущало, думаю, он прекрасно видел всех собравшихся. Уверена, что перед любым другим, выйди он за границу, были бы лишь стены подвала.
— Девчонка сегодня в фаворитках, — хмыкнул целитель.
— Что? — спросила я.
— Не обращай внимания, — ответила сваара, — Константин привык, что хранитель присутствует на собраниях из его дома.
— И ни разу из твоего, — огрызнулся он.
— Хватит, — прервал их феникс, — никто не заставляет вас любить друг друга, сделаем дело и разойдемся.
— Тогда давайте быстрее, — внес предложение Сенька, чем заслужил предупреждающий взгляд ведьмака.
— Наша стежка теперь защищена от безвременья настолько, насколько возможно, — задумчиво проговорил старик, — пора подумать и о более банальной защите, к примеру от хищников — двуногих и четвероногих.
— Защитный периметр? — Але  ксий побарабанил пальцами по подлокотнику.
— Да, — кивнул ведьмак.
— В прошлый раз это плохо кончилось, — прогудел проклятый.
— В прошлый раз?
— Что за периметр?
Мы с мохнобровым задали свои вопросы одновременно.
— Я бы тоже хотел знать, причем и то, и другое, — протянул Константин.
Тина кивнула и подалась вперед.
— Что ж, — протянул ведьмак и обратился к фениксу, — давай лучше ты.
— Хорошо, — Але  ксий закинул ногу на ногу, — защитный периметр — это заклинание плюс артефакты. По действию схожее с магией filii de terra, в активном режиме полностью перекрывает все входы и выходы на стежку. Ничто не сможет его преодолеть: ни мысль, ни заклинание, ни телефонный сигнал. Никто не войдет, не выйдет, за исключением носящих амулеты и их сопровождающих. Особенность заклинания в том, что оно работает только когда опора стежки полная.
— Очень полезная вещь во время войны, — качнулся проклятый.
— Мы с кем-то воюем? — спросила я.
— Нет, — ведьмак пристально посмотрел на Михара, — речь идет об установке, не об активации. Разумная предосторожность, не более. Si vis расет, param bellum. 
— Хочешь мира — готовься к войне, — перевела Тина.
— У нас приказ Седого, так что обсуждать нечего, периметр будет установлен, — добавил старик.
— Я бы все-таки послушал, что произошло в прошлый раз. Сколько вас тогда было? — спросил Константин. — Семеро? А сколько осталось? Семеныч, Але  ксий, — он смотрел то на одного, то на другого, — и Михар. Всего трое? А наши предшественники?
— Нас предали, — вздохнул староста, — на стежку ворвались бойцы с запада. Видящий пошел на очередной конфликт. Многие погибли.
— Их провели через периметр, им указали на опоры, — голос Алексия был тих, — они знали, куда бить в первую очередь. Стежка устояла чудом. Нас осталось трое.
— Четверо, — угольки беса вспыхнули особенно ярко, — предатель выжил.
— Кто? — нахмурился изменяющийся. — Кто предатель? Кто-то из носящих амулеты?
— Конечно. Амулеты периметра носят опоры стежки, они же и устанавливают заклинание, они его живая часть, — ответил феникс.
— Чистый, — еле слышно добавил старик, — нас предал человек.
Все повернулись и уставились на меня. Неприятно. Особенно если учесть, что предательство в Северных пределах вещь невозможная. Почти. Вот на этом малюсеньком «почти» нечисть и умудряется маневрировать, обманывая и себя, и хозяина.
— Может, его заставили, — фыркнула я, — или без сознания приволокли, стежка и открылась.
— Невозможно, — строго сказал феникс, — заклинание разрабатывали для войны, учтено все, что можно учесть. На бессознательную опору магия не отреагирует, хоть битый час туда-сюда таскай. Оно настроено на одну личность, — быстрый кивок проклятому, — заменишь — и периметр слеп и глух для тебя. Что же касается принуждения…
— Вход на стежку, — перебил Ефим. — Ему стоило позвать, и я был бы рядом. Ему стоило испугаться, и я пришел бы без всякого зова. Но он был спокоен до самого конца.
— Я помню, — загудел бес, — даже на алтаре он молчал. Не оправдывался, не пытался сбежать, просто молчал, это раздражало.
— Потом мы нашли на спине знак ухода. Он блокирует боль, позволяя драться чуть ли не с вывернутыми кишками, но он же и убивает, независимо от того, какие на тебе раны. — Семеныч скрипнул неподвижным креслом. — Магия, создающая идеальных одноразовых солдат. Он бы все равно умер, поэтому не прятался и не бежал. Сергей знал, на что шел.
Некоторое время мы обдумывали сказанное. Вопроса — делать или нет, не стояло. У нас приказ, и заклинание будет работать, независимо от наших мыслей, воспоминаний и предчувствий.
— Завтра в полдень, — нарушил молчание ведьмак, — у входа на стежку. В качестве амулета каждому выбрать вещь, легкую, удобную, которую трудно потерять. Все, — и повернувшись ко мне, с улыбкой добавил: — Не такие уж мы и страшные, правда?
Скрыть эмоции не получилось, и я сконфуженно кивнула. В самом деле, все оказалось немного иначе, чем я представляла, приносить клятвы на крови и гадать на требухе никто не заставлял.
Семеныч улыбнулся, встал и пропал из виду, вместе с ним исчез и его треугольник. Бес улетел, не попрощавшись, еще одного куска нет.
— Все будет хорошо, — счел своим долгом сказать Але  ксий и шагнул за пределы видимости.
Сенька и Тина последовали за ним.
— До завтра, — буркнул Константин на прощание.
Подвал снова стал подвалом.
— Он действительно предатель? — Я повернулась к хранителю, все так же занимающему соседнее кресло.
— Да. — На лице Ефима не отражалось ничего.
Что бы там ни произошло, ему пришлось несладко. Казнили одну из опор стежки. А если бы этот Сергей позвал на помощь именно на алтаре? Смог бы хранитель защитить его? А смог бы не защитить?

В гостиной плакала бабка.
— Что случилось? — подскочила я к ней, дикими глазами оглядывая комнату. Никого, даже Борис уже ушел.
— Ты должна его забрать, — с надрывом сказала бабка, вытирая слезы, которые текли и текли по старым морщинистым щекам и никак не могли остановиться.
— Кого?
— Матвейку, внука моего, — сказала она и заплакала еще горше.
Честно говоря, я чуть не спросила, где этот бедный Матвейка находится, а главное, откуда и кто, собственно, должен его забрать. Слава святым, не успела. Села на соседний стул, на столе перед бабкой лежали письма в пожелтевших конвертах, бечевка, которой они были перевязаны, валялась рядом. Кто бы сомневался, что она их прочитала.
— Марья Николаевна… — укоризненно начала я.
— Не хочу ничего слышать, — перебила старушка, — твой сын, мой внук будет расти в этом доме. Я сама буду водить его в школу. Где это видано, при живых родителях ребятенка в интернат отправлять. Там ему плохо, — она схватила листок и стала торопливо зачитывать в особо жалостливых местах, — «вчерась съездил указкой по пальцам… до третьего дня соснуть не мог, нет моченьки терпеть…», «…в столовую по холоду шел, к раздаче не поспел, пряники кончились, токомо Олежек Ващажников похвалялся, что мой ему в воздаяние отдали…»  Так нельзя! Нельзя!
Бабка бросила листок, исписанный теми же крупными круглыми буквами, что и адрес на конверте. Детскими. Слишком старательно выведенными.
— Тихо, тихо. — Я погладила ее по руке. — Эти письма не от вашего внука, — уж это я могла сказать с уверенностью.
— Да? — Она подавила всхлип. — Не от Матвейки?
— Вашего внука зовут не Матвей. — Я вздохнула, что-то она расклеилась, надо бы проверить, принимала ли она сегодня лекарства.
— А как?
В именах она была не сильна и, кстати, знала об этом, мое, к примеру, она так и не вспомнила. Из постоянных персонажей в ее памяти жили сын Валентин и муж Петр Сергеевич, остальные тасовались, как карты в игральной колоде.
Не успела я ответить, как мысли бабки уже скакнули в другом направлении.
— А кто тогда уехал в Итварь? Ведь кто-то уехал, вот письма!
Не поспоришь, когда такое железное доказательство под носом, кто-то действительно уехал туда. Я мысленно попросила прощения у бабки и всех святых, так как собиралась откровенно соврать.
— Соседский сын. Он уехал. Письма попали к нам по ошибке.
Я помогла ей встать и повела к комнате-кладовке.
— Ему там плохо, — всплеснула руками сердобольная бабка.
Так, главное не дать разговору пойти по кругу.
— Я им скажу, и они его заберут.
— Надо скорее!
— Отнесу им письма прямо сейчас. Ложитесь спать. Обещаю, больше вы их не увидите.
Она говорила что-то еще, я отвечала, соглашалась, поддакивала и врала, но добившись своего, Марья Николаевна успокоилась.
Позже я собрала желтые листочки в стопку, зажгла плиту и даже успела поднести первый к огню, который тут же ухватился за краешек хрупкой бумаги, когда все-таки заметила, кому адресованы письма. Рука дрогнула, и я сбила пламя.
Гранину Сергею. Ярославль. Главпочтамт. До востребования. 
Мало ли на свете Сергеев? Немало. Но этот жил в моем доме и предпочитал получать письма сам, возможно, потому что почтальон не добрался бы до нашей тили-мили-тряндии. Еще я помню дверцу сейфа, ожидавшую меня в этом доме, помню, как она стекла на пол. Единственный дом, который продавался на момент моего переселения, единственный, который позволили купить. Этот дом, этот подвал ждали, когда появится тот, кто станет опорой. Чистый. Человек.
Вряд ли нечисть хранила бы письма от незнакомого мальчишки. Вряд ли у кого-то еще мог быть сын — человек. И вряд ли кому-то другому он был бы так дорог, что его отправили учиться подальше отсюда, вопреки собственным желаниям, вопреки привязанности, решившись на эту разлуку, ради его блага. Любой интернат будет лучше, чем наш мир.
Слишком много совпадений, чтобы поверить в случайность, отмахнуться и избавиться от писем.
Я села на место, где еще недавно плакала бабка и взяла хрупкую бумагу в руки. Девять конвертов, девять листков. Уверена, адрес на них был написан заранее, еще дома. Мама отправляла меня в лагерь с пачкой конвертов, в которые осталось вложить письмо и заклеить, чтобы ребенок не ошибся и не отправил письмо в никуда.
Писал мальчишка, лет восьми-десяти. Пацан, обиженный на родителей за то, что они переехали из города в деревню, где нет ни одной школы. Матвея отправили в интернат. Вернее, пансионат «Итварь». Единственно верное решение для того, кто стал частью нечистого мира и у кого ребенок — человек, я бы тоже не хотела, чтобы он рос в Юково.
Мальчик обижен и старается разжалобить отца и мать. Я сразу вспомнила туалетный столик, гигантские пяльцы, чехол от швейной машинки, журналы мод. В доме жила женщина, о которой никто не сказал ни слова. У предателя была семья.
Мальчик жалуется на все: на еду, учителей, дразнящих его одноклассников, жесткую кровать и кляксы в тетради, а когда жалобы не возымели действия начинает обещать от банального «копать картошку» до весьма значительного — никогда больше не ходить в подвал. Но потом тон писем меняется, из врагов-одноклассников появляются друзья, учителя остаются нелюбимыми, но уже привычно нелюбимыми. Пятерка по физкультуре, просьба привезти лыжи взамен сломанных. В один из конвертов вложена хрупкая снежинка, мальчик послал ее в подарок родителям на Новый год. Рассказ о большой, залитой сторожем Петровичем горке, о друге Ваське Смирнове, дальше всех по ней скатившемся, о потерянных варежках, об отошедшей подошве ботинка, которую тот же Петрович пришил суровыми нитками. В феврале мальчик простудился и, к зависти одноклассников, пролежал две недели в больничном крыле. Весной был пожар в котельной. Ну, как пожар, загорелась разлитая солярка, прогорела и потухла. Целое приключение для мальчишек и девчонок, как их строили, как пересчитывали, как просили старших помочь младшим, как отвели за реку на всякий случай. Через месяц была Масленица, блины, сжигание чучела.
На этом письма закончились. Судя по почтовому штемпелю, последнее было отправлено 5 марта 1957 года из сельского отделения почтовой связи «почта Итварь».
Мальчика забрали домой на лето? И больше он туда не вернулся, письма только за 1956–1957 годы.
Я достала планшет и ввела в поисковою строку название пансионата. Что ж такой действительно существовал, мало того, существует и по сей день. Детский соматический санаторий «Итварь», круглогодичный санаторий, работает с 30 января 1944 года, специализируется на лечении детей.
Матвей был чем-то болен? Как Граниным удалось пристроить мальчика туда на весь учебный год? Возможно, тогда все было по-другому, но, судя по информации с сайта, сейчас дети приезжают туда на четверть, если речь идет об учебном годе, или на месяц, если летом.
О чем говорят эти письма? О том, что мальчик учился вдали от дома, скучал и просился назад. Ничего сверхъестественного. Я собрала письма, стала поджигать одно за другим и кидать в железную миску. По комнате пополз дым, и я открыла окно. Одно мне не нравилось во всем этом: ни Семеныч, ни Але  ксий, ни Михар, ни Ефим — никто не упомянул, что у предыдущей опоры стежки была семья.
Я залила пепел водой. Постояла над серым месивом, а потом стала быстро подниматься на чердак. Вспомнила деревянный паровозик и чемоданы. Солнце село, света не было, экран телефона немного разогнал темноту. Вот и они, жесткие невнятно коричневые, с нашлепками на углах и тронутыми ржавчиной замками, которые, к счастью, легко открылись. В первом были вещи. Штаны, рубашки, белье. Все из грубоватой, но неплохой ткани. Я поднесла телефон ближе. Так и есть, швы обработаны на обычной бытовой, а не заводской машинке, это я могу сказать точно. Когда-то бабушка учила меня шить, а еще раньше, в детстве, я получала от нее такие же вещи, сделанные своими руками. Для мальчика Матвея старалась его мать. Во втором чемодане лежала верхняя одежда, ветровка и шуба из кудлатого искусственного меха, сандалии, валенки, теплая шапка. Мальчик уезжал на целый год, вещи на несколько сезонов в один чемодан не влезли, а ведь наверняка был еще и портфель с тетрадками и карандашами, чернильной ручкой и дневником. Я огляделась, но ничего похожего не заметила.
Чемоданы так никто и не разобрал. Вещи привезли из санатория и убрали на чердак. Мальчику больше не понадобились ни штаны, ни валенки, ни теплая зимняя шапка. С пацаном, который жаловался на учителей, одноклассников, поваров и воспитателей в конце пятьдесят шестого года, в пятьдесят седьмом что-то случилось, что-то плохое и окончательное.
Кажется, вместе с письмами я выкинула из ящика много всякой всячины. Поставив чемоданы на место, я обогнула комод. Марья Николаевна сгребла валявшиеся бумаги в сторону вместе другим хламом, ее они в отличие от писем не заинтересовали. Света дисплея хватало на то, чтобы не натыкаться на вещи, но никак не для чтения мелких выцветших букв старых вырезок, оторванных страниц и листов календаря. Я собрала весь этот бумажный хлам и отнесла вниз.
Список покупок отправился в мусорку первым. Мука, макароны, соль, пшено, молоко, творог, зубной порошок . При всем желании ничего крамольного не найдешь.
Чистые листы я осмотрела со всей тщательностью, даже над свечой, которую ради этого случая достала из кухонного ящика, подержала, но они так и остались чистыми.
То, что я приняла за обрывки газет, оказалось аккуратно вырезанными статьями с обмахрившимися и скрутившимися от времени краями. Их было три. Три обрывка чужой жизни.
Две с сохранившейся датой и названием издания на полях. «Ярославские вести» от 25 марта 1957 года и та же газета двумя неделями позже.
В первой заметке нечеткое зернистое фото длинного деревянного, похожего на барак строения на фоне темного леса. «Исчезновение в исворском лесу » — гласил крупный заголовок.

«21 марта 1957 года в пансионате „Итварь“ традиционно был организован родительский день. С разных концов области к ребятам съехались родители, бабушки и дедушки. Веселый, долгожданный день, обычно наполненный смехом, сладостями и любовью, в этом году был омрачен чрезвычайным происшествием. Как сообщили нашему корреспонденту очевидцы, гражданка Гранина Е.А. отметилась у воспитателей и забрала своего сына Матвея в 11 часов утра. Последней их видела повариха в окошко хозблока, мать с сыном направлялись в лес на прогулку. „Итварь“ славится своим сосновым лесом, благотворно влияющим на здоровье детей, а потому прогулки вокруг санатория — довольно распространенное явление. Отсутствие Гранина Матвея было обнаружено к вечеру во время построения на ужин. Последняя электричка со станции „Итварь“ отошла в 17:40. Впоследствии правоохранительными органами была проверена версия преждевременного отъезда мальчика из пансионата и самовольного прерывания лечения по инициативе родителей, однако подтверждения она не нашла.
В правоохранительные органы работники пансионата обратились на следующий день, когда поиски, организованные своими силами, не дали никаких результатов. Был набран отряд добровольцев из местных жителей, привлечены лесник и участковый, спустя несколько часов из Петровска прибыл отряд дружинников. В течение нескольких дней осуществлялись полномасштабные поиски, сформированные отряды прочесывали лес, который тянется на десятки километров. К сожалению, никаких следов пропавших на сегодняшний момент не обнаружено. Как заявили официальные лица, поиски не прекратятся, пока мать с сыном не будут найдены».

Следующую статью опубликовали спустя две недели, статья сильно уступала в объеме предыдущей, да «официальные лица» стали осторожнее в высказываниях и больше не давали обещаний, которым не суждено быть выполненными.

«Пропавшие 21 марта в истворском лесу мать с сыном так и не были найдены. Добровольные отряды дружинников были отозваны 2 апреля, поиски продолжаются усилиями местного населения и правоохранительными органами. Представитель лесного хозяйства, привлеченный на очередном этапе поисков, заявил, что прочесать каждый квадратный метр больше чем стокилометрового лесного массива — невозможно. К тому же до сих пор не исключена версия встречи двух безоружных людей с агрессивными в это время года дикими зверями. Этим очень обеспокоены работники пансионата „Итварь“, так как на их попечении находится более ста пятидесяти детей разного возраста. Лесное хозяйство обещает выделить егерей для отстрела дикого зверья. Случаи выхода голодных хищников к человеческому жилью были также зафиксированы в Ростовском, Ильинском, Бурмакинском и Масловском районах Ярославской области. Власти просят жителей воздержаться от походов в лес».

Я отложила вырезки. Читать о том, что произошло много лет назад, было ничуть не легче, чем о тех, кто исчезает в лесах и по сей день. Я взяла в руки третью, вырезанную и сохраненную кем-то статью. Другая газета, шрифт, бумага. Числа не сохранилось. По странному совпадению, в ней тоже говорилось о пропавших в лесу, но более сумбурно и скомканно, журналист не успел «причесать» текст.
С фото на меня смотрели две девочки в школьной форме и пионерских галстуках, торжественные улыбки, белые фартуки, ленты в косичках, сразу видно — фото из семейного архива.

«В лесу заблудились сестры Игнатьевы семнадцати и пятнадцати лет. Старшую, спустя сутки, нашли грибники из колхоза „Путь Ильича“ и вывели к селу Нагорному, откуда девочку на машине „скорой помощи“ доставили в областную больницу. По словам пострадавшей, они с сестрой дошли до малинника, который произрастает на южном склоне Торного оврага, там младшей пришла в голову идея поиграть в прятки, в процессе чего девочки потеряли друг друга. Родственники пропавшей разговаривать с корреспондентом отказались. Поиски младшей сестры продолжаются.
Товарищи, власти просят вас разъяснить детям правила пребывания в лесу и не отпускать их туда без сопровождения взрослых».

Я разложила три газетных отрывка разной формы на столе. Во всех говорится о пропавших или заблудившихся в лесу — женщина, ребенок, девочка-подросток. Непонятно, идет речь об одном и том же лесе, и разнятся ли по времени пропажи? Тем не менее кто-то объединил эти случаи, кому-то газетные строки сказали больше, чем мне.
Листки из календаря никак не помогли в разгадке тайны. Обычный отрывной календарь с советами огородникам, способами вывести пятна, красными праздниками и рецептами заготовок на зиму. Я не поленилась просмотреть все двадцать семь штук, а некоторые даже прочитать. Семьдесят третий год наверняка был урожайным, кто-то закатал немало банок. В нашей тили-мили-тряндии такие календари бесполезны, так как за день нужно оторвать листков десять.
Осталось последнее — часть книжки, выдранная из обложки, часть без начала и без конца. Я начала читать, но споткнулась уже на второй строчке. Попыталась снова, но была вынуждена остановиться. Понятным было слово из трех и предлоги. Я ничего не понимаю в механизмах, трубах и давлении, и все это с приставкой «гидро» в каждом абзаце. Я перевернула страницу: технические термины, еще технические термины, странная схема, устройство из труб в разрезе, пошли формулы, сначала в одну строчку, потом в две, три… Повезло на десятой странице, вернее, между десятой и одиннадцатой лежал листок серой бумаги, сложенный в несколько раз, шершавый и неприятный на ощупь. С таким же неприятным содержимым. Две строчки по центру, отпечатанные на допотопной печатной машинке, характерный шрифт, оставивший отпечатки такой силы, что они выступили с обратной стороны листа, едва не порвав бумагу.

«Через три дня с восходом солнца вход на Юково должен быть открыт. Или баба со щенком умрут».

Предельно ясно и четко.
Я сложила бумагу и сунула обратно меж страниц. Будем считать, что домашнее задание я выполнила. Если кто-то из «моих друзей» поднимет вопрос о предателе-человеке, будет чем ответить.

В качестве амулета я выбрала брошку, которой когда-то закалывала вязаную шапку ребенку, так как та была великовата и падала на глаза. Простая брошь в виде лилии, в глаза не бросается и, главное, с тугим замком, который за все то время, пока Алиса носила шапку, ни разу не расстегнулся.
Я вышла на дорогу незадолго до полудня, оставив в доме порхающую и не вспоминающую о вчерашних слезах бабку и шкурившего перила Бориса. Пришла третьей, сваара и староста уже были на месте. Семеныч сразу протянул руку и потребовал:
— Что у тебя «под амулет»? Давай, надо настроить.
Я отдала брошку, старик отошел на два шага и стал поочередно дотрагиваться то до одного лепестка, то до другого, что-то шепча при этом.
— Идем, покажу кое-что, — предложила Тина, беря меня под руку. Сегодня на ней были надеты демократичные джинсы и футболка с надписью «Я люблю Ярославль», волосы забраны, подчеркивая красивые скулы и темно-серые, цвета грозового неба, глаза.
Десяток шагов следом за женщиной в обратном направлении. Стелющаяся пелена тумана укутала ноги, а в животе завибрировала натянутая струна. Мы вышли к началу перехода.
— Смотри, — загадочно сверкнула глазами сваара и прежде, чем я успела что-то сообразить, шагнула прочь с дороги. Прямо туда, где за стволами деревьев-великанов мелькали неясные тени. Я тут же уперлась ногами, не позволяя увлечь себя следом.
Безвременье оказалось быстрее нас обеих. Мы сделали шаг вперед, а оно назад. Дорога под ногами расширилась. Лес отступил.
— Мы опоры. Мы те, кто заставляет безвременье отступать, — Тина улыбнулась.
Я отпустила руку женщины и уже сама сделала шаг в лес. Деревья смазались и оказались чуть дальше. Напоминало оптический обман, когда идешь-идешь, а цель остается такой же обманчиво близкой. Я шагнула еще раз. Темнота качнулась назад, но уже менее охотно.
— Не увлекайся, — остановила меня сваара. — Вдвоем далеко не уйдем, вот если бы всей семеркой, — она зажмурилась, — новую дорогу проложили бы. Ненадолго, правда, лишь пока мы тут. Стабильно одно Юково, новые пути протаптывай не протаптывай, стоит уйти, и все возвращается: и лес, и туман, и магия.
— Мне теперь на страшны переходы? — спросила я. — Могу ходить, сколько хочу?
— Размечталась, — туман всколыхнулся, поземкой обвивая ноги, к нам подошел ведьмак и, возвращая брошь, предостерег, — прибьет к земле так же, как и тогда, — но, заметив мое разочарованное лицо, добавил, — другое дело две опоры или три: чем больше, тем мы сильнее, а это, — он указал на тени вдоль дороги, — слабее.
Я почувствовала, как струна, по-прежнему натянутая где-то внутри, мелко задрожала. Из тумана вышли Арсений и Константин.
— Амулеты? — тут же потребовал у них старик.
Целитель задрал рукав светлой рубашки и снял с запястья кожаный ремешок, напоминающий спортивный напульсник. Бывший водитель снисходительно посмотрел на мужчину и эффектным, как он полагал, жестом снял с пояса короткий метательный нож в темных ножнах из петель крепления.
— Мальчишка, — простонал староста, — в ножички до сих пор не наигрался.
— У вас-то что? — возмутился изменяющийся, еще бы, такую идею не оценили. — Наверняка что-то убийственное?
— Точно, — кивнул Семёныч, забирая нож, — ремень. Если ты потеряешь эту тыкалку, я совершу им убийство с особой жестокостью.
Ведьмак отошел, послышался размеренный шепот, вещи, которым предстояло стать амулетами, были крепко зажаты в его руках.
— А у тебя что? — спросила я Тину.
— Кольцо, — она подняла руку и пошевелила пальцами. На среднем красовалось весьма скромное колечко с финифтью.
Послышался шум мотора, метрах в ста от перехода на обочине остановился оливковый «Форд Фьюжн», хлопнула дверца, на дорогу вышел Але  ксий.
— Извините, не успел вернуться вовремя, — сказал он и сразу, не дожидаясь просьбы, протянул ведьмаку очки. Мохнобровый фыркнул, забрал нож и прицепил назад к поясу.
Появление проклятого почувствовали все. Струна не просто задрожала, она заиграла, издавая звук, который никто не слышал, низкий, раскатистый. На этот незвучащий звук обернулись все. Из тьмы леса, существовавшего вне времени, выплыла темная фигура беса.
— Ого, — высказался мохнобровый, — я тоже так хочу.
В кои-то веки я была согласна с ним.
— Не советую ступать на тропы проклятых, — сухо ответил Семёныч.
Черный дым поднял рукав плаща и, сформировав ладонь, достал из кармана плотную синюю тряпочку или, может, мягкую игрушку, так сразу не поймешь. Староста помедлил, прежде чем взять предмет и как следует рассмотреть. Не совсем тряпочка, не совсем игрушка — вязаная синяя варежка с грязно-белым узором на сером коротком куске бельевой резинки. Даже думать не хочу, откуда Михар ее срезал.
— Что это? — спросил ведьмак.
— Какая разница? — прогудел бес. — Я не ношу украшений, не пользуюсь ножами, безразличен к одежде, а этот плащ готов сбросить в любую секунду… Так какая разница, что это будет?
— Никакой, — ответил феникс, надевая очки, — поэтому мне и непонятно, почему? Ты мог взять что угодно, любую вещь, но притащил это!
— Это и есть вещь, — емко ответил проклятый.
Больше вопросов ему не задавали. Подготовка к установке защитного периметра закончилась, когда старик вернул Михару грязную варежку. Все ждали, все смотрели на ведьмака: шесть пар глаз, четыре со смесью любопытства и опасения, феникс с одобрением, а Михар… Не знаю, читать по вспыхивающим в темноте углям проклятого бесполезно.
— Я буду первым, — приступил к инструктажу, выходя вперед, Семеныч, — от меня заклинание пойдет на вас. Але  ксий, Константин, Михар, вы посильнее, так что во вторую линию. Тина, Арсений, Ольга за ними в третью. Сенька, я сказал «за», а не «перед», марш за Михара.
Бывший водитель подчинился, явно все равно несогласный с определением тех, кто сильнее.
— Надеть амулеты. Стоять на месте, что бы ни случилось, что бы вы ни услышали, ни увидели и ни почувствовали. Кто сорвет установку, получит плетей. Готовы?
Мужчины не ответили, мохнобровый рыкнул, мы с Тиной кивнули, словно от нашей готовности что-то зависело.
Опоры замерли. Мы замерли. Трое напротив троих и одинокая фигура ведьмака впереди, там, где ползет туман, там, где начинается переход, нырок нити в наш мир изолированный безвременьем. Старик поднял руки в нелепой пародии на молитву солнцу, которого здесь нет. Дерганые, изломанные жесты, в такт размеренному отрывистому речитативу, слова и позы, взмахи кистями и гортанные звуки заклинания. Когда-то старик отшвырнул меня от себя одним взглядом, сегодня же он походил на вынырнувшего из прошлого колдуна дикого племени. Разная магия, разный результат. Я лишний раз убедилась, что ничего в этом не понимаю.
За спиной Семеныча стал собираться пылевой смерч. Хлопья тумана, грязь, пыль, песок, обрывки листьев, травы закручивались спиралью высотой в человеческий рост. Ведьмак говорил и говорил. Гортанные слова резали слух. Руки изгибались, пальцы переплетались и подрагивали от напряжения, ладони сходились и расходились. Смерч дрогнул и потянулся к первой фигуре на своем пути. Заклинание вытянулось, верхнее окончание сузилось, став похожим на веретено. И, качнувшись к старику, сорвалось с места. Это напоминало бросок кобры, резкий, стремительный и неожиданный. Рядом приглушенно вскрикнула Тина. Смерч прошел сквозь тело старосты, сквозь поясницу, сквозь пряжку ремня. Все посторонние частицы осыпались на землю. Остался чистый ветер заклинания.
Старик запнулся, пылевое веретено вздрогнуло, но поток неизвестных слов возобновился. Заклинание повело верхушкой, как гончая носом. Все видели, как тяжело ведьмаку дался этот прорыв сквозь собственное тело, это же ждало и нас. Веретено качнулось к фениксу и через мгновение уже вылетело из затылка мужчины, пройдя прямо через лицо, через надетые очки. Але  ксий покачнулся, но устоял. Я слышала, как клацнули его зубы. Пылевой смерч собрался снова. Бросок, на этот раз к бесу. Заклинание врезалось в плащ, как раз на уровне кармана, куда проклятый опустил варежку. Это было похоже на выбивание ковра, удар по ткани, колышущееся полотно и в воздух взлетает темная пыль, темный дым. Вместо того чтобы пройти сквозь эфемерное тело Михара, заклинание ударило его, рассеялось и, обтекая плащ, собралось за его спиной в подвижное острожалое веретено. Встретились две стихии, состоящие не из вещества, а из магии, и одна из них оказалась крепче.
Черный целитель крякнул, когда смерч рванулся к нему и прошел сквозь запястье с кожаным ремешком. Тина издала тихое шипение, выпуская воздух меж стиснутых зубов, магическое веретено влетело в кольцо с финифтью.
Я следующая.
Носик смерча собрался напротив приколотого к груди украшения. Я выдохнула. Заклинание рванулось вперед и ударило в блестящую, сделавшую честь любой сороке, брошку. Сильно, со звоном и белыми искрами, рассыпавшимися перед глазами. Смерч отбросило назад или он отступил сам. Подобрался как хищник, почуявший добычу, став в два раза короче. Взведенная пружина, готовая вот-вот распрямиться. И она распрямилась. Удар. Сердце колотилось как сумасшедшее, отдаваясь в ушах, в ногах, руках, горле. Я не устояла, сделала шаг назад. Веретено изогнулось для нового броска. Ведьмак, пытавшийся удержать магию под контролем, вскрикнул, и я поняла: все идет не так. Что-то изменилось, когда заклинание дошло до меня, стало неправильным. Третий удар был последним. Брошь разлетелась блестящими металлическими осколками, будто была сделана не из металла, а из стекла.
Я падала, чувствовала, как лечу назад в темноту и неизвестность. Прежде чем она поглотила меня целиком, пришла обида на судьбу, глупо было бы погибнуть от неправильно наложенного заклинания. Защитного заклинания.

— Не пущу! Это память о Петре Сергеевиче!
— Послушайте…
Голоса, разные, громкие и тихие, целые фразы и неразборчивое абсолютно неважное «бу-бу-бу». Меня качало на качелях, вверх — вниз. Падение, и непроницаемые облака укутывают со всех сторон, звуки стихают и отдаляются. Взлет, и они прорываются сквозь пелену, что-то требуют и грозят.
— Ефим, нашел что-нибудь?
— Нет.
— Уберите старуху!
— Я тебе уберу! Я так уберу, что твоим родителям стыдно станет! Меня в твоем возрасте учили уважать старших…
На минуту мне показалось, что сквозь пелену облаков пробивается солнечный свет, что стоит мне взлететь повыше, они разойдутся, и я прорвусь. Но нет, я опять лечу вниз, в теплую, уютную темноту, которая ничего не требует, в которой необязательно шевелиться, в которой необязательно существовать. Свет гаснет. Звуки смазываются.
— Михар, возьми ее!
— Не могу, на ней наш защитный знак.
— Да, что за идиотизм, в конце концов!
— Следите за языком, молодой человек.
— Поддерживаю.
— Но Семен Евгеньевич…
— Заткнись, Арсений.
На этот раз полет был долгим. Свет резал глаза, в нем появились тени, большие и маленькие. Я закрылась от него руками.
— Она приходит в себя.
Голос совсем рядом. Ему вторит стон, и я понимаю, что мой собственный. Прорываюсь на поверхность, и темнота отступает окончательно. Откуда столько света? На него больно смотреть.
— Ольга? — Ближайшая тень превращается в Тину. — Как ты?
— Погоди, — попросил кто-то, — дай ей прийти в себя.
— Что случилось?
Святые, что с моим голосом? Тоненький мышиный писк и то звучит громче. Я несколько раз моргнула, привыкая к свету. Темные деревянные балки на фоне беленого потолка. Значит, я дома, в кровати, в спальне, рядом сидят Тина и старик.
— Что произошло? — спрашиваю я, на этот раз выходит лучше.
— Так сразу и не скажешь, — вздохнул Семёныч, — давай-ка поднимайся. Там твоя эта… приживалка за наследство Петра Сергеевича воюет, кем бы он ни был и когда бы ни представился.
Староста криво усмехнулся, только глаза остались серьезными и какими-то встревоженными.
Все оказалось не так плохо, как я успела нафантазировать. Встать удалось, хоть и не без помощи, но с первой попытки. Голова не кружилась, тело не ломило, грудь вполне ожидаемо болела, как раз в том месте, где висела брошь. Дыхание перехватывает, но терпеть можно.
В гостиной ждали остальные. И бабка. Бориса не было, наверняка отослали.
Марья Николаевна стояла у подножия лестницы, уперев руки в бока, памятником последнему защитнику чердака и сдаваться захватчикам, явно не собиралась. Знак на ее запястье сиял, как весеннее небо. Напротив старухи в бешенстве сжимал кулаки мохнобровый. В воздухе за ним висел плащ проклятого, капюшон лежал на плечах. Неоформленная голова из черного дыма с красными огнями глаз повернулась в мою сторону. Але  ксий и Константин сидели за столом, предпочитая не препираться с бабкой ни за чердак, ни за что-либо другое. Умных людей видно сразу.
— Марья Николаевна, — позвала я.
— Дочка, — бабка охнула и, забыв про вверенный ее охране объект, подбежала ко мне, — как же ты меня напугала.
Она дотронулась до моих рук, щеки, волос, не доверяя глазам, желая удостоверится, что я — это по-прежнему я.
— Давайте-ка присядем, — предложил ведьмак.
Константин тут же встал, уступая мне стул. Чудеса.
— Что случилось? — спросила я в третий раз, садясь напротив феникса. — Периметр установлен?
Але  ксий покачал головой.
— Кто получает плетей? Только не говорите, что я, — попытка пошутить провалилась, лица оставались серьезными.
— Не ты, — Семёныч поджал губы, — я.
— Не ты один, — добавил феникс, — я тоже не подумал о проверке.
— Давайте к делу, а голову пеплом потом посыпете, — предложил целитель.
— Никто не думал, что старый периметр мог сохраниться. — Ведьмак подошел ближе.
— Такое возможно? — спросила я.
— До сих пор я думал, что нет, — ответил старик.
— Прежние амулеты уничтожены, опоры сменились, периметр не отзывается на попытки активировать. Какие еще доказательства нужны, — Але  ксий посмотрел на старосту, — заклинание рухнуло в тот момент, когда умерла первая опора, и прежний круг распался, когда гархи загрызли Свету-целительницу.
Я скорее почувствовала, чем увидела, как напрягся стоящий рядом Константин.
— Страсти-то какие, — прошептала бабка, — а Света — это та вежливая девушка из собеса, да? Что деется…
Все вздохнули.
— Да, оно рухнуло, — согласился староста, — но на остатках старой стены новую не построишь.
— Какая часть сохранилась? — удивился Арсений.
— Заклинание уткнулось в нее, — Семеныч указал на меня, — и не смогло пройти дальше. Участок чистого цел.
— Невозможно, — дернулся бес, — я вынул из него внутренности. А ты сорвал с шеи эту дырявую монету. Ты уничтожил амулет, а я человека. Все. Ничего не осталось.
— Возможно ли, что Сергей смог подменить монету и уничтожена подделка? — спросил феникс.
— Нет, — начал раздражаться старик, — я пока не выжил из ума и могу отличить амулет от подделки.
— Тогда что ищет Ефим наверху? — удивился мохнобровый.
— Часть заклинания стоит. Это возможно, если оно зацепилось за что-то, за вещь. Обычно это артефакт, но он уничтожен, значит, есть что-то еще, предмет с отпечатком личности прежней опоры, предмет, который мог быть на Сергее в день установки периметра, был дорог ему.
— Короче, мы не знаем, а тыкаем пальцем в небо, — подвел итог Константин.
— Я сразу предложил сжечь весь хлам, — буркнул Сенька, — и если бы не эта… — парень рыкнул на бабку, и Марья Николаевна всплеснув руками, опрометью вернулась на пост у лестницы.
Из люка показалась взлохмаченная голова хранителя, приковав к себе выжидающие взгляды. Парень обреченно вздохнул и исчез наверху.
— Сжигать не дам! Это наследство Валентина, ему и распоряжаться, — сказала бабка.
Я даже представить не могла, какими извилистыми путями шла ее логика, чтобы прийти к такому выводу.
— Найди Веника, ладно? — попросила я свару.
— Что?
— Пожалуйста, Тина, приведи его.
— Иди, — скомандовал староста и посмотрел на меня. — Есть идеи?
— Согласна на сжигание, но, — я указала на бабку, на запястье которой все еще горел голубой знак семигранник, полноценная защита, даже от беса. — Предлагаю уладить все проще, пусть ее «Валя» даст разрешение.
Дверь за Тиной закрылась. Я повернулась к фениксу и спросила:
— Фамилия Сергея — Гранин?
Але  ксий неохотно кивнул.
— Какой у него был амулет?
— Монета в пять копеек, он в ней дырку просверлил и таскал на шнурке на шее, — пояснил феникс.
— Я ее уничтожил, — с нажимом сказал Семеныч.
— Ладно, чего гадать, — Константин хлопнул ладонью по столу, — я за бензином, — и направился к двери, но на пороге остановился и обернулся к ведьмаку. — Какова вероятность, что это не поможет и придется сжечь не только вещи, но и дом?
— Ну… — протянул старик, стараясь не смотреть на меня.
— Значит, большая, — целитель кивнул и вышел.
— Когда надоест играть со спичками, позовете, — прогудел бес и вылетел следом.
— Дом — это крайний вариант, — поспешил успокоить меня староста.
— Если придется… — Я сглотнула, с трудом сдерживаясь, чтобы по примеру бабки не упереть руки в бока и не встать на защиту имущества. — Что будет со знаком? С подвалом? С опорой?
— Опора — это не вещь, не знак, не подвал. Опора — это человек, и ему будет больно, — честно ответил феникс. — Знак надо будет выжигать заново, в новом подвале, в новом доме.
— Н-да, — подошел Арсений, — нельзя сразу всех проверить, если еще у кого часть периметра уцелела, — и совсем тихо пояснил, что его тревожит, — до меня заклинание так и не дошло.
Ведьмак поднял руку, губы шевельнулись, воспроизводя несколько гортанных слов, и на его ладони образовался смерч, младший брат предыдущего высотой с палец. Миниатюрное веретено повело верхушкой и, подчиняясь резкой команде, метнулось к изменяющемуся. Парень хрюкнул и согнулся, когда закручивающаяся воронка беспрепятственно прошла сквозь бедро.
— Успокойся, твой дом сжигать не понадобится, — фыркнул Семеныч.
— А можно еще раз, — попросила обрадованная испугом на лице бывшего водителя бабка.
Дверь открылась, и в гостиную вошли Веник и Тина. Падальщик и сваара. Бывшие люди, отдавшие душу в залог за желание.
— Зачем звала? — Гробокопатель был не в настроении, при старосте ограничившись злым взглядом, резонно раздраженного человека, оторванного от своих дел.
— Валя, — бабка прижала руки к груди, — сыночек, ты приехал?
Феникс сдавленно закашлялся в кулак, Тина отступила в сторону, Семеныч удивленно поднял брови, даже Сенька отвлекся от собственных ощущений.
— Мы тут хотим от старых вещей избавиться, — не обращая внимания на гримасу гробокопателя, пояснила я, — но Марья Николаевна против.
— Говорит, память о покойном Петре Сергеевиче, — сориентировался старик, — твое наследство, так сказать.
— Избавляйтесь, — падальщик скривился, — все?
— Но Валик, — запричитала старуха, — так нельзя.
Она кинулась к мужчине, по дряблым щекам потекли слезы. Плохо, когда становишься пленником собственных фантазий, приходится соблюдать правила другой выдуманной реальности, потому что для таких, как моя бабка, она единственная из существующих.
Женщина попыталась дотронуться до его лица, но падальщик отшатнулся, и она застыла в нелепой позе с вытянутыми руками, словно прося чего-то.
— Плевать, — лениво протянул он, — чем скорее все забудут о Петре «как его там», тем лучше. Избавляйтесь.
Марья Николаевна всхлипнула:
— Сынок.
Если бы он хотя бы позволил дотронуться до себя или обнял, бабка сама бы за бензином побежала, забыв о своем недавнем желании сохранить вещи. Но он не позволил ей даже приблизиться. Не смотрел. Не говорил. Для него она была чужой.
— Это все? — Гробокопатель повернулся к ведьмаку, и тот взмахом руки отпустил мужчину.
Старушка закрыла лицо руками и беззвучно расплакалась. Ее маленькая фигурка дрожала от горя. У того, кто в ее голове был сыном, не нашлось для матери ни слова, ни взгляда, ни прикосновения.
— Сволочь, — вырвалось у меня.
У остальных никаких эмоций визит Веника не вызвал, главное — можно разводить огонь.

Костер занялся быстро, чему способствовал бензин, щедрой рукой целителя выплеснутый на вещи, которые стаскивали с чердака Арсений и Ефим. Пламя взметнулось ввысь, освещая бледные лица. Хранитель добавил к горящей куче старую рассохшуюся полку для обуви, мохнобровый швырнул следом коробку, полную старых, покрытых паутиной и частично съеденных молью мотков разноцветной пряжи.
— Все, — отряхнул руки бывший водитель.
— На чердаке ничего, — выделив второе слово, подтвердил Ефим.
— Ольга? — почувствовав, как я напряглась, спросил староста.
От вранья в этой ситуации толку мало, но в тот момент я вспомнила не о столике, а о его содержимом. Я вытащила из заднего кармана страницы книжки, вытряхнула сложенный серый листок. Отрывок из зубодробительной книги по гидромеханике отправился в огонь сразу. Старик развернул листок. В свете костра, который мы развели на моем заднем дворе, черные буквы были вполне читаемы.
— Его заставили, — сказала я.
— Мы знаем, — староста передал письмо подошедшему фениксу.
Але  ксий пробежал глазами по строчкам, скомкал бумагу и бросил в огонь.
— Сергей получил это на следующий день после их пропажи, — ведьмак нахмурился, — и сразу пришел ко мне.
— Но… — Я даже растерялась.
— Я отправил с ним Тема и Сашку, чтобы найти жену и сына. Они нашли их, — староста посмотрел на огонь, — но было уже поздно.
— Они умерли, — добавил Але  ксий, — не пережили одной ночи в лесу, замерзли. Люди такие слабые.
— Через три дня мы устроили засаду, — Семеныч сложил руки на груди, — Сергей имел право на месть.
— И что? — спросил внимательно слушавший Арсений.
Ефим предпочел отойти на другую сторону костра, и замер там, пристально вглядываясь в язычки пламени, лизавшие старую мебель, пузатый комод, вычурную вешалку, ватное одеяло распадалось на глазах, ни игрушечного паровозика, ни чемоданов уже не было видно. Исчезли люди, а теперь исчезают их вещи.
— Ничего, — ответил феникс, — никто не пришел. Открывать путь на стежку было не для кого.
— Кто бы это ни затеял, — старик вздохнул, — он не довел дело до конца, нам не удалось его найти.
— Но вы сказали, что он открыл стежку, — возмутилась я, — не понимаю.
— Вот и мы не понимаем, — ведьмак опустил голову. — Сергей предал нас почти через год.
— Он лишился семьи в 1965, а с западниками сговорился в 1973 году по внешнему кругу, — Але  ксий потер лоб, — что они могли ему пообещать?
Я сразу вспомнила листки из отрывного календаря. Двадцать семь дней он складывал их в ящик комода, отсчитывал дни. От чего и до чего? От принятого решения до его реализации?

От костра остались одни угли. Тина сидела на перевернутом оцинкованном ведре, скрытая сгущающейся темнотой, лишь глаза в темноте отливали серебром. Арсений с потерянным видом бродил вокруг затухающего огня и то и дело закидывал в него ногами валяющийся на земле мусор. Староста и Але  ксий тихо переговаривались. Я не заметила, когда исчез Ефим. Целитель высматривал что-то в густой кроне дерева на опушке леса. Пару минут назад ведьмак спустил на меня свой мини-вихрь. Он с тем же результатом, что и старший собрат, ударился о грудь, и не смог преодолеть препятствие. Заклинание отказывалось принимать меня как часть себя. Костер не помог.
— Что дальше? — спросил мохнобровый. — Поджигаем дом?
— А если и это не поможет, все Юково, — высказался Константин.
— Будем думать, — Семеныч устало потер подбородок. — Дом — крайняя мера.
— Я поищу в книгах, в дневниках отца, — Але  ксий потер руки, — может, кто-то с подобным уже сталкивался.
Арсений фыркнул, он не понимал, зачем ждать, что-то искать, когда самое простое решение лежит на поверхности, молодость требовала действия, а не раздумий. Но перечить старику парень не стал, исчез не прощаясь. Тина позволила себе ободряющую улыбку на прощание. Ведьмак и феникс ушли вместе, не переставая что-то обсуждать. Некоторое время я смотрела на вспыхивающие угли, так напоминавшие глаза проклятого.
— Михар что-то знает, — невпопад вырвалось у меня.
— Думаешь? — усомнился Константин.
— Да. Сколько он живет здесь? А сколько живет вообще? Он смотрит на нас как на…
— Детей?
— Не совсем, скорее уж, на щенков, затеявших возню из-за резинового мячика.
— Предлагаешь пойти и устроить бесу допрос с пристрастием? — целитель был полон иронии.
— Нет, — я дернула плечами, — хотя жаль, конечно.
— Брось, — он повернулся ко мне, — думаешь, ты одна такая умная? Поверь, Семеныч куда проницательнее тебя. Да что там, здесь любой проницательнее тебя. Не обижайся.
Я позволила всему удивлению, что скопилось во мне за эти два дня, отразиться на лице. Целитель вздохнул.
— Ты бы к Пашке зашла.
— К Пашке? — переспросила я.
— Ага. Помнишь такую? — Мужчина скривился, став более похожим на того экспериментатора, что я знала, а не того, которым он старался быть последние два дня. — Я ее скоро задушу, — сказано с таким равнодушием, что я сразу поверила, — это ее яйцо… — Он закатил глаза. — Ей надо с кем-то поговорить. Не со мной, — Константин поднял руки. — Ты единственная, кто числится в подругах.
— Но я думала…
— Да мне все равно, кто и что думает. Я кокну это драгоценное яйцо об ее башку, если она еще раз пристанет ко мне с какой-нибудь чепухой.
Вот уж не думала, что явидь захочет со мной разговаривать после случившегося в цитадели. Хотя если задуматься, целитель ничего такого и не говорил. Он попросил. Настолько, насколько он это вообще умеет.

Все утро я думала о Пашке, пока не поняла, что проще сходить, чем изводить себя мыслями. Борис уныло ковырялся в перилах, бабка еще не вставала, вчера я скормила ей порцию снотворного и отправила спать без традиционного просмотра вечерних сериалов.
Сидеть в доме, которого, возможно, скоро не будет, и гонять тоску, вспоминая события прошедшего дня, было выше моих сил. Что угодно лучше этого ничегонеделания. Один визит. Один разговор. Ну, выгонит меня явидь, уйду, зато совесть останется чистой.
Утро выдалось тихим и прохладным, чувствовался конец лета, солнце закрыли серые облака, в спину ударяли порывы ветра, к обеду наверняка пойдет дождь. Несколько раз мне навстречу попадались соседи. Викария, довольно веселая и молодая ведьмочка, помахала рукой с другого конца улицы, она всегда так делает, хотя близкого знакомства не свели. Полная ей противоположность — Караха, старая и ворчливая предсказательница, давно отошедшая от дел, предпочитала проводить свободное время в огороде или у окна, провожая каждого прошедшего пристальным взглядом. Я привычно поежилась, ощутив меж лопаток, ее тяжелое внимание, иногда проскальзывала хулиганская мысль обернуться и показать язык, или, еще лучше, попросить погадать, останавливало то, что затея выйдет боком прежде всего мне.
Пашкин дом выделялся среди соседей белым цветом, который рабочие обновляли раз в сезон. На фоне черной крыши и оконных рам из темного дерева белизна стен выглядела вызывающе. Дом был низким и широким. От ближайшего соседа его отделяли метров триста свободного пространства, заросшего деревьями и кустарником. Участком змея не занималась, предоставляя ему право зарастать лебедой по собственному усмотрению. В этом вопросе я была с ней солидарна, так не любила ковыряться в земле. Беспорядочные заросли создавали иллюзию уединения, закрывая от остальных соседей приземистый и вытянутый домик.
Интересно, почему они с целителем так и не съехались?
Дом встретил меня тишиной. Ветер шуршал листьями за спиной, катая их по доскам крыльца. Создавалось впечатление, что сюда давно никто не приходил. Я постучала, доски отозвались глухим звуком. Дверь приоткрылась. Помнится, в свете последних жизненных перемен явидь стала относиться к безопасности серьезно, но, видимо, ненадолго.
Я прошла по широкому коридору. Ощущение не из приятных: со светлых стен, кажущихся серыми в неярком свете утра, на меня уставились сотни глаз, маленьких, подвижных, недобрых. Каждый волосок на теле встал дыбом, чувствуя малейшее движение воздуха, будто чужое дыхание, преследующее по пятам. Я ускорила шаг, миновала гостиную, заглянула в кухню, если тут и готовили, то не меньше недели назад. Кладовки проверять не стала, явидь раньше человечиной не баловалась, но и вегетарианкой не была.
Осталась единственная комната с закрытой дверью. Спальня. Ручка легко повернулась. Я ожидала чего угодно — от пустой кровати до тела все-таки задушенной Константином змеи.
Реальность, как всегда, превзошла ожидания. Пашка лежала на неприбранной постели, которая требовала замены белья. Не девушка, змея, хвост, которой несколько раз обвивался вокруг большого, сантиметров в шестьдесят в диаметре, перламутрового яйца, скорлупа которого зеленоватыми разводами напоминала малахит. На полу рядом с кроватью стоял магнитофон, к которому тянулся извивающийся провод наушников, надетых на чешуйчатую голову. Рычаг громкости был повернут на максимум. Но стоило мне сделать шаг в комнату, как явидь открыла свои медные глаза с двойными зрачками и зашипела.
— Пашка, — я отступила.
— Сссс, — пальцы с острыми треугольными когтями сняли и бросили на кровать наушники. Я с порога слышала, как в них надрываются певцы, или это свиней режут под тяжелый гитарный перебор и зубодробительную дробь барабанов.
— Ну, здравствуй, подружка. — Пашка прищурилась, раздвоенный язык скользнул меж острых зубов.
— Привет.
— Поблагодарить зашла?
— Конечно, — согласилась я, — не напомнишь за что?
— Низшие, ты даже не поняла. — Она засмеялась.
— Прости, но… — Я развела руками.
— Думаешь, ты бы справилась со мной без маленького камешка сна?
— Нет. — Я не видела смысла отрицать.
— Думаешь, я не могла увернуться от твоего прикосновения? — кончик хвоста раздраженно стукнул по грязной простыне, — ты неловкий, медлительный человек. Ты и в самом деле решила, что опередила нелюдя? — На этот раз смех прозвучал очень обидно, потому что я действительно так думала.
— Ты поддалась, — я покачала головой, — почему?
— Я должна была доложить о том безумии, что ты затеяла. Без вариантов.
— И?
— Скажем так, теперь я понимаю тебя чуть лучше, чем раньше. — Хвост сжался вокруг яйца. — Я решила дать тебе шанс. Ты получила возможность побороться, и меня обвинить не в чем. Вот так, — она зевнула, показав клыки.
— Что ж, тогда спасибо. — Я все-таки вошла в комнату.
— Хм, — она наклонила голову, — не врешь, ты на самом деле благодарна, — она несколько смешалась и уже более привычным голосом, без ехидства, добавила: — принимается. Подай тарелку.
Она указала на низкий столик у стены, на котором громоздилась гора грязной посуды с остатками еды разной степени подпорченности, на верхней еще оставались неаппетитные кусочки мяса, явно не сегодняшнего. Я демонстративно зажала нос и подала явиди угощение. Змея подцепила когтем буроватый кусок и с удовольствием сунула в рот.
— Теперь я вижу, почему он так обеспокоен. — Я обвела взглядом комнату. — Не обижайся, но я вижу перед собой не змею, а свинью.
Пашка хихикнула. Было с чего встревожиться.
— Костя меня любит. — Она прожевала кусок и потянулась.
— Да уж, — я подошла к окну и открыла форточку, — не понимаю за что. Тут воняет. От тебя воняет. Живешь, как на помойке. Двери нараспашку!
— Не могу отойти от змееныша. Уже скоро, — она погладила перламутровый бок, — а от незваных гостей у меня чары. Костик ставил. Они все видят.
Так вот что это было такое в коридоре.
— Ясно. Меня, похоже, ваши чары проспали.
— Брось. Ты не опасна, — отмахнулась змея.
Раньше спальня была светлой с белоснежным спальным гарнитуром, купленным совсем недавно. Теперь комод радовал глаз желтыми подтеками, на полу пятна, спинка кровати в царапинах, об нее точили когти, щепки валялись тут же. Дверь в ванную распахнута, пожалев собственные нервы, заглядывать я не стала. Тарелки с остатками пищи стояли не только на столике, но и на подоконнике, там, где у нормальных людей горшки с цветами. И главное запах! Если уж мне с моим куцым обонянием невмоготу, боюсь представить, что чувствует явидь.
— Что нового? — спросила Пашка. — Я никуда не выхожу. Скучно.
Я пожала плечами, не рассказывать же о неудачной установке периметра, об опорах. А вот о гигантском костре на моем заднем дворе, пожалуй, можно.
— Вчера кучу хлама прежних хозяев моего дома сожгли, чердак освобождали.
— Для чего освобождали? — Она перекатилась на другую сторону кровати, по-прежнему крепко обвивая яйцо хвостом.
Я задумалась, так как ответ на этот вопрос был и мне самой неизвестен.
— Я их помню. — Пашка запустила лапу в темные жесткие, как проволока, волосы и почесала макушку. Более неприятный шуршащий звук трудно представить, так скребется крыса в темноте, — ну, не совсем их, скорее, жену.
— Кого их? Чью жену?
— Тех, кто жил в твоем доме раньше.
— Ты знала Граниных? — удивилась я.
— Конечно. Тут все их знали. Единственные люди, достаточно ненормальные, чтобы поселиться у нас. Вроде тебя. Сергей, кстати, плохо кончил.
— А жена?
— А что она? — Явидь сморщила лоб. — Светка говорила, что однажды она уехала и больше не вернулась.
— Светка? Целительница? — Я вспомнила слова феникса.
— Да. Мы общались. Тянет меня на них, — змея усмехнулась, — Светка помогала Лене.
— В чем помогала?
Очередной перекат в обнимку с зеленоватым яйцом.
— Ленка была вроде твоей бабки, — характерное движение пальцами у виска, — с приветом. Ей тоже охранный знак поставили. Светка ей зелья варила, когда совсем невмоготу становилось.
— Гранина была больна?
— Ну, точно не скажу, как это человеческие доктора называют. Леса она боялась. До истерики, до дрожи, даже смотреть на него не могла, трясти начинало. Причем боялась не тех, кто живет в чаще, не тех, кто там охотится, не нас, не своих соседей, а леса как такового — земли, кустов, деревьев.
— И с таким недугом они переселяются на стежку? — Я фыркнула. — Или она уже здесь такая стала?
— Не. — Пашка приподнялась и села. — Светка говорила, Ленка с детства на голову слабая была, вроде у нее сестра в лесу заблудилась или она сама, я не уточняла.
— Или и то, и другое вместе, — пробормотала я, вспоминая газетную вырезку о сестрах Игнатьевых, — а сын чем болел?
— Сын? — Явидь подтянула яйцо ближе и стала водить пальцем по скорлупе. — Да, вроде бы был у них мальчишка, мелкий такой, востроносенький. Он недолго тут пробыл, его отослали.
— Он болел?
— Вроде бы.
Пашка снова стала закручиваться вокруг яйца, издавая странные звуки, больше всего походившие на тихое порыкивание или кошачье урчание, не думала, что его могут издавать змеи.
— Что происходит? — спросила вдруг она. — Костя дергается, ты в тоске и печали, о Граниных этих дурных расспрашиваешь. У вас там точно все нормально?
— Более или менее.
— Ясно. Помощь нужна?
— Справимся, — я вздохнула, — ты о ребенке… змееныше думай.
— Ага.
Она изогнулась под таким углом, что мне стало не по себе. Я видела нечто не предназначенное для чужих глаз, нечто интимное и одновременно завораживающее.
— У тебя есть все для хм… — я замялась, — для высиживания? Еда? Вода? Чистая одежда?
— Да, — она положила голову на яйцо, как на подушку, — если хочешь узнать о Граниных больше, сходи к Тошке.
— К кому?
— К Антону Зибину. Дом на север, через три от Центральной на Августовской, треугольный, не ошибешься. Тошка — ключник, он тогда был куратором Гранина, как я твоим.
— Спасибо. — Надеюсь, она поняла, как сильно мне сейчас помогла.
— Приходи почаще, и мы в расчете. — Змея сверкнула клыками.
— Обязательно, — пообещала я, направляясь к выходу, — и умоляю, вымойся, а то сбежит твой Костя, и останешься матерью-одиночкой.
Я ушла. Смех явиди летел мне в спину.

Дом на самом деле был приметным. Треугольная крыша начиналась прямо от земли. Интересное решение для двухэтажного, не имеющего стен дома. Двускатная крыша острым углом уходила в небо, а внутри нее был дом, не очень большой, но все-таки был.
Я припомнила, что несколько раз проходила мимо этого треугольника, его сложно не заметить, но дальше банального удивления дело не заходило.
Вместо крыльца странный прорезиненный настил, чуть приподнятый над землей, рядом скамейка, с которой облезла краска, пластиковое ведро из-под майонеза, так давно валяющееся рядом с дверью, что успело врасти в землю.
На окне второго этажа шевельнулась штора — меня слышали и видели. И тем не менее хозяин треугольного дома заставил себя подождать, возможно, раздумывал, не следует ли вообще проигнорировать неожиданную гостью. Будь я посильнее, вошла бы сама, а так, приходилось ждать.
Он открыл дверь минут через пятнадцать. Вернее, приоткрыл, загораживая собой проход.
— Чего надо?
Высокий, тощий, нескладный, бритая под ноль голова и щетина, отливающая синевой, круглые черные глаза на вытянутом лице.
— Антон Зибин? Здравствуйте, я Лесина Ольга…
— Я знаю, кто ты.
— Тогда, может, вы не откажетесь поговорить о Сергее Гранине?
— Может, и не откажусь. — Не знаю уж почему, но фраза прозвучала угрожающе.
Дверь хлопнула, мужчина вышел на улицу, на нем были черные ботинки, джинсы и черная футболка с черепами на два размера больше, чем нужно, а потому болтающаяся, как на вешалке. Встреть я такого в обычной жизни, убежала бы без оглядки, а в нашей тили-мили-тряндии лишь отступила на шаг.
— Скажите, а…
Он шагнул ко мне вплотную, сбивая с мыслей.
— Ты ведь такая же, как он, да? — мужчина рассматривал мое лицо, надеялся найти что-то, увидеть, узнать, — из-за этого урода я потерял все: уважение, положение в цитадели, доверие хозяина! Из-за какого-то человечишки!
И он коротко, без замаха ударил меня в живот. Даже не в полную силу, потому как я согнулась и упала на колени, а не подавилась собственными внутренностями.
— Не смог уследить за свихнувшимся человечком! Подумаешь, баба его со щенком сдохли, что теперь, объявить коллективный траур? Да ему услугу оказали, освободили от обузы, бабе самое место в доме терпимости, а дефектным щенкам надо при рождении шеи сворачивать, чтоб породу не портили. Чертов урод!
Мужчина кричал. То, что он когда-то не смог высказать Сергею Гранину, он выплеснул на меня, потому что я человек. Дыхание вернулось, и мне удалось набрать воздуха, чтобы выдохнуть имя:
— Ефим.
Хранитель был быстр, быстрее всего, что мне доводилось видеть ранее, и сильнее. Зибин снес спиной дверь треугольного дома, когда парень оттолкнул его от меня.
— Как вы, леди? — Хранитель помог мне подняться.
— Жить буду.
Парень отвернулся, руки сжались в кулаки. Разговор с Зибиным далеко не закончен. Я поймала себя на мысли, что хочу на это посмотреть. На силу хранителя и как она заставит ключника сожалеть об одном-единственном ударе.
Врезавшись в дверь, которая от удара слетела с петель, мужчина пролетел через всю прихожую, опрокинув по дороге вешалку и сбив со стены пробковую доску, теперь покачивающуюся на одном креплении. Из нее торчало полсотни мелких канцелярских гвоздиков, на которых висели разномастные ключи, часть их блестящей кучкой валялась на полу.
Дверь влетев в стену, треснула пополам, хозяин сидел на полу и очумело тряс головой. Ефим не дал ему сосредоточиться на этом занятии, схватил за футболку и под треск ткани швырнул еще раз. Я так свои свитера на стул кидаю. Разница в росте и массе не играла никакой роли.
Есть что-то притягательное, древнее, как сама земля, в мужчине, сражающемся за тебя. В знании, что в любой момент можно спрятаться, пусть это и звучит по-женски, я на смену пола не претендую, за широкую спину того, кто не отступит. Я понимала: не будь я опорой, не стань необходимой стежке, он бы и пальцем о палец не ударил, прошел бы мимо, как проходил десятки раз до этого, когда меня тыкали лицом в грязь и наступали тяжелыми сапогами на спину. Глупо требовать от кошки собачьего лая. Здесь и сейчас он был на моей стороне.
Осознавать приятно, смотреть не очень. Встать ключник не успел, парень склонился над ним, рука хранителя замерла над грудью больше не скрываемой черепами, качнулась и вдруг вошла в тело. Фаланги пальцев скрылись под бледной кожей. Зибин закричал. Парень ничего не говорил, ничего не требовал. Ладонь погрузилась во впалую грудь наполовину. Хозяин треугольного дома забился в судорогах, дернулась голова, пятки застучали по полу, крик перешел в хрип, на губах лопнул кровавый пузырь, обдав веснушчатое лицо точками-брызгами. Парень даже не вздрогнул.
— Ефим, — я положила руки ему на плечи, — я должна с ним поговорить.
Хранитель чуть повернул голову. Я видела, как он зол, как побледнела и натянулась кожа на скулах, как прищурились глаза.
— Прошу тебя, он был куратором Гранина, он может что-то знать. Пожалуйста, я не хочу, чтобы мой дом сожгли.
Хранитель отвернулся. Я знала, он смотрит на ключника, они вели немой диалог глазами. Одни — полные боли, другие — ярости. Парень убрал руку, на пол полетели густые темно-красные капли.
— Расскажешь леди все, что она хочет знать, — Ефим встал, — попросишь прощения, и от того, получишь ли его, будет зависеть наше дальнейшее общение.
— На дуэль вызовешь? — Зибин перевернулся и сплюнул.
Нечеловеческая сила, нечеловеческая выносливость. Я бы после такого была способна лишь скулить от боли, да и то не факт.
— На дуэль вызывают равного или хотя бы достойного, — парень выдвинул ближайший стул, жестом приглашая меня присаживаться. — Таких, как ты, убивают.
— Как я? — Ключник приподнялся и оперся спиной о стену, дыхание клокотало в тощей груди, но кровь из раны уже не текла — А что со мной не так?
Хранитель не удостоил его ответом.
Стены в треугольном доме были отделаны пористым темным материалом, в который было забито, наверное, миллион гвоздей с висящим на них миллионом ключей. Весь его дом — это гигантская пробковая доска. Ключики, большие и маленькие, вполне современные и вычурные в своей старине, темные и светлые, блестящие и тусклые, медные, стальные, серебристые, золотистые, костяные и даже деревянные. Любые ключи, все, что можно представить и придумать. В противовес этому разнообразию мебели в комнате почти не было: стол, три стула, странная низкая скамейка и тумбочка с телевизором.
— Нравится коллекция? — поинтересовался Зибин, заметив, что я рассматриваю стены и их странные украшения. — Память о всех замках, которые я когда-либо открывал, — в голосе ключника сквозила гордость.
Я не стала отвечать. Я стала спрашивать.
— Ты был куратором Гранина?
— Какая теперь разница? Гранин сдох.
— Отвечать, — скомандовал парень.
— Да. Он был новеньким. Чужак. Таким всегда назначают следящего.
— Каким он был?
— Обычным. — Мужчина подтянул свои длинные ноги. — Хочешь психологический портрет, обратись к психологу. Я к нему в башку не лез.
— Кто похитил его жену и сына?
Зибин откинул голову и засмеялся.
— Не имею ни малейшего представления. Я бы на его месте сказал спасибо, а не сопли распускал.
Я посмотрела на Ефима, и тот кивнул:
— Он не врет.
— С Сергеем в «Итварь» отправились ты и Тём?
— Ага, старик приказал.
— И?
— Что и? Мы их нашли.
— Мертвыми?
— Мертвыми. Слушай, ты и так все знаешь, к чему столько вопросов?
— Заткнись и отвечай, — скомандовал хранитель.
— Ты уж определись, кадет, отвечать или заткнуться.
— От чего они умерли? — продолжала спрашивать я.
— Замерзли. Щенок — астматик, вообще дышать нормально не мог, поди, первым копыта откинул, баба следом.
— Где их похоронили?
— Там же, где и нашли. Человечишка, — в голосе Зибина слышалось презрение, — растекся киселем, завыл, ничего не слышал, ничего не видел. Нам это надоело, скинули мертвяков в ближайшую яму, камнями и ветками закидали, чтобы грибники не наткнулись и шум не подняли.
— Дальше куда пошли?
— Никуда. Домой этого идиота потащили. Знали бы наперед, как все обернется, там бы и прирезали, — мужчина сплюнул, на этот раз крови почти не было, плевок окрасился бледно-розовым.
— Что значит «никуда»? — Я нахмурилась. — Вы не стали выслеживать того, кто завел их в чащу и бросил?
— Некого было выслеживать, — он пожал плечами и дернулся от боли, — они пришли туда вдвоем, вдвоем и умерли, без посторонней помощи, — увидев сомнения на моем лице, ключник добавил, — не веришь мне, спроси у ветра.
— Что дальше?
— Ничего. В засаду никто не попал. Все. Конец истории.
— Но ты продолжал за ним присматривать?
— Это моя работа. Была. Он сидел дома, ни с кем не разговаривал, выходил за продуктами.
— То есть контакт с западниками ты проморгал? — не смогла не поддеть хозяина треугольного дома я.
Зибин отвернулся.
— Что еще ты пропустил?
— Пошла ты!
Ефим дернулся, но я успела схватить его за руку, чем похоже удивила их обоих.
— Значит, он совсем никуда не выходил? Ни разу?
— Один раз ездил в «Итварь», — буркнул мужчина. — Я перед камнями правды поклялся, что контактов с людьми Видящего у него тогда не было! Не было! Понимаете?
— Зачем тогда он туда ездил? И когда?
— Повыть на их могиле захотелось, — ключник усмехнулся, — даже кривой крест не поленился связать, будто это что-то бы изменило. Они давно сгнили в этом овраге.
— Когда? — повторила я вопрос.
— В семьдесят третьем, в январе.
— Это все?
— Ага. Больше он Юково не покидал, пока не сдох тут через месяц.

Мы с Ефимом шли по Центральной. Начал накрапывать мелкий дождик, осень стремительно наступала, пора переходить с кофты на куртку, а еще вчера можно было спокойно ходить в футболке.
— Зря вы меня остановили, леди, — хранитель обернулся на треугольный дом, вздохнул, снял форменный китель и накинул мне на плечи. Я уже и забыла, какой приятной бывает забота.
После извинений ключника прозвучавших очень похоже на «ты — идиотка, а потому сама виновата», я едва смогла увести хранителя.
— Может быть, — я улыбнулась, — но раз уж ты такой добрый, можно еще кое о чем попросить?
— Что угодно, леди. — Он коснулся пальцами козырька фуражки.
— Именно об этом. Прошу, зови меня Ольга, можно на ты. Когда ты мне выкаешь, чувствую себя теткой.
— Простите… прости, — исправился он, — ни одна леди раньше не жаловалась.
Мы дошли до перекрестка с Июньской улицей и свернули к дому старосты. Даже среди облетающих листьев, темных луж и пожухшей травы дом ведьмака выделялся каким-то уютом и неброской красотой. Я в который раз позавидовала: если мой дом спалят, можно будет построить нечто подобное, в конце концов, надо во всем видеть хорошее.
— Ты не помнишь, ничего необычного не происходило на стежке зимой семьдесят третьего? — спросила я парня.
— Тут не происходит ничего обычного, — хранитель сунул руки в карманы. — Что именно вспоминать?
— Сама не знаю. Ничего не запомнилось? Ничего не выделялось из привычной ненормальности?
Он задумался, смотрел сквозь дождь и вспоминал. Капли стекали по лицу, смывая со светлой кожи кровь ключника, волосы выбивавшиеся из-под фуражки, слиплись от влаги.
— Разлад с Видящим то разгорался, то затухал. Иной раз не все воротались домой, иной раз и западники недосчитывались своеземцев. Шаткий мир, свалка, и сызнова Седой и Видящий торгуются за каждую пядь земли. — Он пнул камешек, и тот укатился в лужу, подняв тучу брызг. — Чары в окрест Юкова зачинали четыре раза, в затишье убирали. Решение каждый раз принимали опоры. В тот год они много времени проводили в подполах. Тот год запал в память собраниями.
Глаза Ефима заволокли тени воспоминаний. Он не замечал, как речь стала напоминать старый, сохранившийся не во всяких книгах выговор. Так говорили во времена его первой, человеческой юности.
Парень отряхнулся, как бродячий пес, и первым поднялся на крыльцо старика, открывая передо мной дверь.
Ведьмак сидел в кабинете и даже не удивился нашему вторжению.
— У меня приказ хозяина, — он потер лицо руками, — нам дали сутки на поиски. По истечении уничтожить все, что имеет отношение к прежней опоре. Периметр должен быть установлен не позднее, чем через два дня, — старик не отрывал взгляда от монитора, от того сообщение прозвучало сухо и обезличенно, глаза покраснели, не удивлюсь, если, в отличие от меня, он спать так и не ложился.
— Что-нибудь узнали? Были похожие случаи? — спросила я.
— Пока нет. И сразу скажу, у Алексия тоже пусто. Но мы ищем, — он потер переносицу, — а вы, я смотрю, не скучаете.
Ведьмак кивнул хранителю, парень одернул манжету рубашки, на которой алели крапинки крови.
— Я хочу съездить в «Итварь», — сообщила я.
— Зачем? — нахмурился старик. — Там полвека прошло, ничего не осталось. Какой в этом прок?
— А какой вред? — поддержал меня Ефим.
Семеныч откинулся на спинку стула, положил руки за голову и посмотрел на нас с печалью.
— Ко мне зачем пришли? Ольга, ты не в тюрьме, села на машину и через пару часов уже там, я бы и не узнал. Не припомню, чтобы раньше тебе требовалось на что бы то ни было мое разрешение.
— Я не знаю, где их нашли, не знаю, где похоронили. Вы сами сказали, много лет прошло, очевидцев давно нет в живых. Точное место знают Зибин и Тём.
— И тебе нужен один из них в качестве проводника, — заключил староста.
— Не ключник. — Хранитель посмотрел на рукав.
Старик хмыкнул и вернулся к монитору.
— Поезжай. — Он стал что-то набирать на клавиатуре. — Охотник встретит тебя на месте и проведет через лес. Все?
— Да, спасибо.
— Тогда не мешайте.

В «Итварь» я, само собой, отправилась в одиночестве, хранитель не может покинуть свою стежку. Пансионат построили в сосновом лесу на берегу реки Керль. До ближайшего города километров тридцать на север, я проехала его спустя час, после того как выехала из Юкова. Оставшийся путь не занял много времени, дорога уводила дальше на юго-запад, ну, а мне, чтобы добраться до пансионата, пришлось придерживаться южного направления и свернуть с более-менее приличной трассы на поселковую дорогу с остатками асфальта.
Керль нельзя было назвать ручьем, но по сравнению с Волгой речка была узкой, через нее был перекинут мост с железными перилами, наверное, его построили позднее, заменив деревянный. В одном из писем Матвей гадал, а мог бы загореться мост, если бы пожар пошел из котельной дальше. Многое изменилось за пятьдесят лет.
Пансионат «Итварь» стоял за рекой по правую сторону от дороги. Два корпуса, жилой двухэтажный и учебно-лечебный трехэтажный были построены вплотную друг к другу, в одну линию, один являлся продолжением другого. Одноэтажная столовая чуть в стороне, за ней котельная и уже на самой границе участка — баня.
Я оставила машину на обочине. Территория, по сути, — одна большая детская площадка, не такая современная, как сейчас принято, но тем не менее яркие краски, лавочки, стенки для лазания, пара беседок, цветные пятна деревянных мишеней. Из луков они здесь что ли стреляют?
Пока я шла, мне не встретилось ни одного человека, площадка была пуста. Сейчас часов восемь утра, самое позднее начало девятого, где дети? В ответ на вопрос из деревянного здания выбежало трое ребят, двое на ходу надевали куртки, третий с любопытством посмотрел на меня, но, погоняемый криками друзей, быстро убежал следом за ними в жилой корпус.
Запахи из столовой на мгновение вернули меня в детство. Творожная запеканка, горячее какао, вареные яйца — такой завтрак я помню еще с садика. Вот куда маленький Матвей бегал «по холоду» и где ему не досталось пряника. Здание выглядело старым и даже в некоторых местах просевшим, выстроенное в форме буквы «Г», где большая перекладина — зал со столами, маленькая — кухня и хозблок, оно единственное не перестраивалось со дня постройки в 1944 году. Отсюда повариха видела идущих на свою последнюю прогулку Граниных.
Детские голоса зазвучали ближе, завтрак закончился, и сейчас на крыльцо высыплет разномастная толпа ребятишек. Я быстро свернула за угол, чтобы меня не было видно. Времена изменились, теперь любой праздношатающийся по территории детского учреждения взрослый вызывает подозрения. Справа от столовой стояло квадратное здание котельной, из трубы которой вовсю шел дым, скоро дадут отопление, если уже не дали. Дальше земля шла под уклон, холм, на котором стоял пансионат, окружала узкая дорога, к ней вплотную подступал лес. Левее теснилась пара десятков домишек, все так же окруженных лесом. Те, кто работал в «Итвари», как правило, здесь же и жили.
Дверь котельной распахнулась, и из нее показалась взлохмаченная седая голова. Старик в черной телогрейке и резиновых сапогах вытащил на свет коричневый холщовый мешок, по виду наполненный картошкой. Крякнув, взвалил на плечо и зашагал к задней двери столовой. Его ждали, так как показавшаяся в проеме бабка в белом халате и цветастом платке рявкнула:
— Ващажник, где ты бродишь, старый дурак. Ждем, ждем картошку, а тебя черти в преисподнюю уволокли.
На что дед вполне миролюбиво ответил:
— Не бухти, Танюшка, будет вам картошка.
Ступенька жалобно скрипнула, и они оба вместе с мешком скрылись внутри. Я быстро прошла между зданиями и стала спускаться по тропке с холма.
Дышалось в лесу легко, понятно, почему пансионат для детей построили в таком месте. Пустынная поселковая дорога, ветер, шумевший иголками сосен. Под густыми кронами было сумрачно, тонкая тропка уходила в глубь чащи на юг. Я ступила в тень и остановилась. Как женщина, однажды заблудившаяся в лесу, оставшаяся наедине со своими страхами среди темных деревьев и потерявшая среди них сестру, решилась снова окунуться в прохладу и тень? В запах прелых листьев и хвои, в шуршание веток и покачивание стволов исполинов, если задрать голову к небу? Сомневалась ли она или после зелий целительницы ей было все равно? Ничего не дрогнуло внутри? Или, наоборот, дрожало так сильно, что пришлось преодолевать себя?
— Долго будешь там топтаться? — Охотник вышел из-за ближайшего дерева. Ни одна травинка не шевельнулась, не треснула ни одна ветка, не дрогнул ни один листик. И вместе с тем я не понимала, как не заметила его ранее: высокий, массивный, в светло-синих джинсах и черной кожаной куртке и серых кроссовках. Как этот человек мог оставаться незамеченным?
— У меня нет времени, — тусклый остановившийся взгляд пробирал до костей, — иди или оставайся.
Ветер развернулся и скрылся в лесу. Я шла следом и не могла отвести взгляда от высокой фигуры. Плавные нечеловеческие движения, по сравнению с которой собственные шаги, словно топот слона в посудной лавке.
— Что-то не так с одеждой? — спросил Тём минут через пятнадцать.
— Нет.
— Тогда найди другое применение глазам или это сделаю я, — он дошел до конца тропы и обернулся, но посмотрел не на меня, а дальше, туда, откуда мы начали свой путь.
— Одежда не для леса, — я тоже обернулась, но ничего необычного не увидела: деревья, кусты, тропинка… — Ты пришел по стежке?
— Да.
Мужчина сошел с тропы и стал забирать левее. Растительность стала плотнее, но пройти еще можно было.
— Здесь есть переход? Далеко? Почему я не знаю?
— Да. В километре севернее. Тебе этот переход без надобности, на машине не проехать. А теперь заткнись и шагай.
Шагали мы около часа, монотонно и беззвучно. Я давно перестала ориентироваться, и, если ветер сейчас исчезнет, меня ждет судьба Граниных, ночевка в лесу, переохлаждение и смерть.
Тём опять остановился, посылая еще один прищуренный взгляд назад.
— Что?
— По твоим следам идет человек.
— Кто? Как?
— Не знаю и мне все равно, — он продолжил движение, — уже скоро.
— Мы разве не должны уйти, спрятаться или еще что?
— Зачем? Он нагонит нас минут через двадцать, — ветер скользнул сквозь ближайшие кусты, и тяжелая ветка задела меня по лицу. — Когда добыча сама идет за тобой, вообразив себя охотником, не вижу смысла ей мешать.
Я зашипела, прижав руку к саднящей губе. Святые, он сделал это специально!
К месту последней ночевки Граниных мы вышли минут через десять. Три сосны срастались в одну, плотно прилегая друг к другу стволами. С одной стороны, корни то ли были подрыты животным, то ли подмыты ручьем, журчание которого слышалось неподалеку. Под этими корявыми отростками начиналась неглубокая вытянутая яма, назвать которую оврагом язык не поворачивался.
— Здесь, — указал на мешанину прошлогодней листвы, веток и камней Тём, — раскапывай сама. У тебя четверть часа, потом я ухожу. — Он развернулся и скользнул за строенный ствол, мне понадобилась доля секунды, чтобы потерять его из виду.
Я присела на краю ямы, несколько комьев земли скатились вниз. Что дальше? Не раскапывать же в самом деле. За столько лет кости должны основательно врасти в землю, и, даже если я их найду, они мне ничего не скажут, все, что можно, узнали еще тогда по горячим следам. Теперь я сама не знала, почему так стремилась сюда.
— Кто вы? Что здесь делаете? — Резкий голос вырвал меня из раздумий.
Я обернулась, в пяти шагах позади стоял тот самый старикан, так лихо поднимавший мешок с картошкой, но на этот раз в его руках была двустволка. Пока дулом кверху.
— Меня зовут Ольга, — я медленно поднялась. — А вы?..
— Олег Павлович, лесник здешний. За каким лешим вас понесло к проклятому ручью? Потеряшек мне здесь и не хватало.
— К проклятому ручью?
— А, — он махнул рукой, — не обращайте внимания, дети страшилки придумывают, я за ними и повторяю, глупость — она прилипчивая.
Мужчина накинул ремень на плечо, закидывая ружье за спину.
— Нечего вам тут бродить, не ровен час заплутаете, — пробурчал уже более миролюбиво лесник.
Ему на вид было лет шестьдесят, густая, хоть и полностью седая голова, кожа цвета меда, коренастый, узловатые руки, светло-карие выцветшие глаза. Те же черная телогрейка и резиновые сапоги, что были на нем пару часов назад. Он шел за мной с незначительным отставанием, я была не настолько незаметной, как воображала себе. Он или старушка, которую он называл Татьяной, вероятно, видели меня: перед дорогой большое свободное пространство и подходы к лесу как на ладони.
Стоило вспомнить сцену у столовой, как до меня дошло, что именно я видела. И слышала. Таких совпадений не бывает.
— Она назвала вас «Вощажником»? Вы Олег Вощажников?
— Э-э-э, ну да. Я лесник тутошний.
— Вы сами жили в пансионате «Итварь» в 1965 году, вы знали Матвея Гранина! Вы съели его пряник!
Мужчина вздохнул и посмотрел с сомнением.
— Это ж когда было-то.
— Нет, такое не забывается, — я подошла ближе. — Матвей пропал, ушел в лес вместе с матерью и не вернулся.
— Кто вы, дамочка? — Он нахмурился. — Из газеты? Кому-то еще интересна та история? Спустя столько лет? Не смеши.
— Нет, я…
Приезжая сюда, я никак не думала, что встречу живого очевидца. Почему никто не подумал о детях? Мне, к примеру, в шестьдесят пятом было четыре года, Матвею и Олегу по десять.
— Я… Гранины — мои родственники, — нашлась я с ответом, — в семье до сих пор не знают, что с ними случилось, вот я и подумала…
— Вообразила себя сыскарем, да? — Старикан покачал головой. — Ну, а в лес зачем поперлась? Что за молодежь нынче пошла… Нет бы подошла, как человек, так и так, дядя Олег, мол, расскажите. Чайку попили бы в тепле, моя Танюха знаешь какие пирожки печет!
Я не знала, и, честно говоря, мне было все равно. Я смотрела на Олега Павловича большими умоляющими глазами. Он оглянулся, недоумевая, что мы забыли в этом лесу, но, смягчившись, все же сказал:
— Дык, я и не знаю ничего такого. Меня бабушка Валя, царство ей небесное, раньше забрала. Я видел Матвея в последний раз за завтраком, даже не знаю, когда его мать приехала. Помню, удивился, не увидев его перед ужином. И все.
— Все? — я не смогла скрыть разочарование в голосе.
— Да, — он извиняюще улыбнулся, — следователь был недоволен, стыдил, взывал к пионерскому долгу, на отца Матвея, Гранина-старшего, все указывал, мол, имей совесть, посмотри, как плохо человеку, дык… что мне придумывать было, что ли?
— Нет, придумывать не стоит, — я отвернулась к яме.
— Дык, я так подумал, хоть и на всю жизнь запомнил, какое страшное было у него лицо. У отца, не у следователя. Я его потом поэтому и узнал. За эти годы он совсем не изменился.
— Простите, — я посмотрела на старика, — вы видели Сергея Гранина несколько лет спустя? Где?
— Дык, здесь, — он мотнул головой, — в «Итвари» то есть. Лет девять, нет восемь прошло, я в пед поступил, на заочное, а сюда помощником воспитателя устроился, Танюшку свою встретил, дык почитай здесь всю жизнь и провели.
— А Гранин что?
— Ничего, — лесник пожал плечами, — прошел мимо, меня, само собой, не узнал, а у меня духу не хватило подойти. Больше я никогда его не видел.
— Через восемь лет, — задумалась я, — в семьдесят третьем?
— Точно.
— Во что он был одет, не помните?
Старик развел руками:
— Извиняй, красавица, такое и Танюшка моя не вспомнит, а память у женки дай бог каждому.
— Олег Павлович, хотя бы попытайтесь, ведь была зима, так? Он явно не в рубашке приехал.
— Да зачем тебе это, — недоумевал лесник. — Хотя постой, ведь, правда, морозы стояли крепкие, вроде шапка-ушанка была… не завязанная, тулуп, или нет, ватник… нет, не вспомнить, извиняй.
— А на ногах? Ботинки?
— Какие ботинки, мы раньше и не знали, что за зверь такой. Дык, валенки.
Вот и все, часть головоломки встала на место. Вернее, я на это надеялась, надеялась, что не ошибаюсь.
Я подошла к краю овражка, примеряясь к спуску.
— Куда? Очумела девка. — Старик мотнул головой, растерянно наблюдая, как я неловко ставлю ноги на скользкие от влаги камни.
— Не волнуйтесь. — Я переступила на следующий валун и вгляделась вглубь завала. — Мне надо…
Что именно надо дурной девке в овраге с кучей камней, мне придумать так и не удалось.
— Окстись! Ноги переломаешь.
— Лучше расскажите, почему этот ручей ребятня зовет проклятым? — постаралась отвлечь Олега Павловича.
Между камнями торчали пучки пожухшей травы, слипшаяся от влаги земля напоминала остатки старого раствора, из последних сил цепляющегося за булыжники. Ветер и ключник постарались на славу, большинство камней человеку даже не сдвинуть с места.
— Дык, — старик прочистил горло, — известная в наших краях страшилка.
Лесник посмотрел на меня с большой печалью. В какой-то мере я его понимала: приперлась городская или просто неместная деваха, задает вопросы, лазает по буеракам, вроде ничего противозаконного не делает, но того гляди — свернет себе шею на вверенной ему территории.
— Чем же сейчас пугают друг друга дети темными ночами у костров?
Я запустила руку в широкую щель между булыжниками. Холодные твердые округлости каменных боков, грязь, застревающая под ногтями, ошметки чего-то неопределенного, и так до тех пор, пока путь не преградил очередной булыжник.
— Дык, бают, здесь, у ручья, призрак мальчика живет, погибшего в лесу, мол, заводит он людей в глушь и бросает.
Слева завал камней был меньше, его накрывала основательная куча бурелома. Я стала раскидывать ветки в разные стороны, не особо заботясь, куда они летят. На ветках кое-где сохранилась увядшая листва, острые сломы сучков царапали руки, но я не обращала внимания, все еще надеясь на удачу. Все еще цепляясь за одну-единственную фразу ключника. И за валенки, которые были на Сергее Гранине в тот день.
— Чушь это, — недовольно продолжил лесник. — Эту глупость мы с пацанами и придумали, малышей пугать, сразу после исчезновения Матвея. Понимаю, набрался ума-то к старости, не дело с таким шутовать, а тогда… — Он махнул рукой. — Кто ж знал, что выдумка так приживется, а все из-за варежки этой…
Я обернулась, Олег Павлович сник и отвел глаза.
— Варежки? — ровно спросила я, но сердце сжалось от дурного предчувствия.
Ведь я понимала, что могу узнать, сунувшись в это дело, но до последнего надеялся на обратное. Видимо, зря.
— Дык, той-то нашли у ручья собаки. Не здесь, дальше, — он оглянулся, будто ища глазами место. — Мы со Славиком на крышу беседки частенько лазили, и как шеи не свернули, ума не приложу. — Лесник вздохнул. — Уж не вспомнить, на какой день поисков это было, токмо, пока мы там сидели, кто-то из лесников или дружинников внизу перекурить решил. Тогда нам, пацанам, все в форме казались большими и значительными, вот мы и затаились, мужики — не бабка Валя, по заднице пройдутся так, неделю потом не сядешь. — Старик вздохнул. — Дык, от них и услышали о чертовщине всякой, как варежку нашли, как собаки дальше брать след отказались, скулили и к ногам жались, как Дюшка, лесник тогдашний, дальше один пошел да заплутал в местах, которые с детства знал, вышел обратно часов через пять и совсем не в том месте, где намеревался. На том, считай, поиски и прекратились. Гадали потом: Матвея варежка или еще кого в лес потянуло.
— И? — ветки кололись, от холодного воздуха стыли пальцы, но я все продолжала копаться в буреломе. Теперь я не могла остановиться, не имела права.
— Дык, знамо дело его. Ему мать их на резинку пришивала, мы со Славкой слюнтяем и маменькиным сынком его дразнили. Матвей злился и срезал, мол, не малыш он вовсе, не потеряет, но, конечно же, терял. Так что, стало быть, пацан сгинул, одну варежку и нашли. Мы, дураки малолетние, и сочинили страшилку про проклятый ручей, который даже поисковые собаки переходить отказались и про призрак мальчика. — Олег Павлович развел руками и поправил ружье.
Больше я не оборачивалась, лесник молчал, переступая с тихим шелестом с одной ноги на другую. Другой бы давно махнул рукой на меня и вернулся назад, но этот все топтался и топтался. Уж не знаю, что тому причиной: неспокойная совесть, так некстати растревоженная воспоминаниями о пропавшем Матвее, о детских обидах и дразнилках, или долг лесника, взрослого и ответственного человека.
Я наткнулась на то, что с таким рвением искала, когда осуждающее сопение старика за спиной стало достаточно громким, и притворяться глухой на оба уха уже не получилось бы.
Откинув очередную ветку, я увидела характерные очертания, и маячившая в голове догадка переросла в уверенность. Покосившаяся склизкая от осенней влаги и поросшая мхом конструкция, Сергей сделал ее из крепких палок толщиной в руку, так что сгнить они попросту не успели. Я дернула и не очень длинный корявый шест, казалось бы, прочно зажатый меж валунов, он нехотя выскочил из узкой щели. Крест давно утратил форму, и поперечная перекладина покосилась, обещая в скором времени сложиться вдоль основания окончательно. Но это было не важным, главное, палки по-прежнему были крепко прикручены друг к другу.
Старик крякнул и перекрестился.
— Что это? — успел спросить он, прежде чем его удивленные светлые глаза замерли, брызнула кровь.
Охотник возник за спиной лесника как призрак, и тот успел охнуть, когда кончик острого ножа на сантиметр вышел из груди старика.
— Тём, нет! — закричала я, но было поздно.
Как сказала Пашка, я медлительный и неловкий человек, мне никогда не опередить нечисть. Я еще кричала, а Вощажников был уже мертв. Он повалился лицом на мокрую землю, бесполезное ружье съехало с плеча и ткнулось в осыпавшуюся хвою.
— Зачем? — хрипло спросила я.
Вместо ответа ветер толкнул ногой тело, и старик скатился в овраг к моим ногам, металлическое дуло громко звякнуло о камни. Спустя полвека Олег Вощажников, дразнивший и съевший как-то чужой пряник, умер там же, где Матвей Гранин.
Охотник посмотрел на крест, все еще зажатый в моей руке, и сказал:
— Я не вампир из фильма.
Только тут я заметила, что выставила крест вперед, защищаясь, прячась за церковный символ.
Еще одно заблуждение было развеяно на первом году моей жизни в Юково. Нечисть не боится распятий, не любит, конечно, но и не убегает в ужасе. Будь это иначе, наши бы и носа в город не совали, в историческом центре Ярославля чуть ли не каждая улица заканчивается церковью с куполами, которые, как известно, венчаются крестами. Это знание стоило мне клока волос, маленького медного распятия и недели заикания. Иконы в этом плане более действенны.
— Я хочу увидеть, как в твое сердце загонят серебро, — я опустила руку с самодельным крестом, — хочу запомнить, как погаснут твои глаза и услышать последний вздох. Это воспоминание станет не кошмаром, а сладостным сном.
Тём поднял голову, посмотрел на меня и совершил невозможное. Улыбнулся. Не притворно, а так, что в его неподвижных и равнодушных глазах зажглась искра жизни.
— Хорошее желание, — сказал ветер. — Зря я думал, что люди разучились мечтать.

Они ждали меня у перехода. Шесть опор и хранитель. Они знали, когда и с чем я вернусь. Не все, но четверо, считая Ефима, точно. На парня в форменном кителе смотреть было больнее всего. Его я всегда считала чем-то лучшим, надеждой, что не все так плохо в этом мире. Что ж, я в очередной раз ошиблась.
Машину я оставила на обочине, совсем как днем раньше феникс. Никто не сказал ни слова. Старик, шагнув вперед, протянул руку, и я вложила в нее жесткий задубелый, давно потерявший цвет шнурок. Огрызок веревочки, которой Сергей Гранин связал перекладины креста между собой, когда ставил первый и единственный памятник на могиле своей жены и сына. Староста сжал его в кулаке, закрыл глаза, прошептал несколько слов и удовлетворенно кивнул. Недостающая часть амулета найдена.
— Как догадалась? — Ведьмак передал находку Алексию, и тот, щелкнув пальцами, спалил ее за долю секунды.
— Монета должна на чем-то висеть, — ответила я.
— Она и висела. Я сам сорвал, — проклятый полетел ближе.
— Не сомневаюсь, — пробормотала я, — вы говорили о шнурке! Слова «шнурок», «шея» и «сорвал» в одном предложении — это перебор. Нет, — я подняла руки, когда бес угрожающе качнулся в мою сторону, — я не сомневаюсь, что любой из вас смог бы сорвать хоть шнурок, хоть пеньковую веревку, с шеи человека, правда, попутно сломав ее, а, по вашим словам, Сергей умирал на алтаре долго.
Не к месту вспомнился первый доверенный мамой ключ от… нет, даже не от квартиры, от комнаты в коммуналке. Мне повесили его на шею на кружевной тесьме для сохранности. Тогда-то бабушка Зоя и выдала фразу о незадачливом воришке и оторванной голове, если уж украдут ключ, то вместе с башкой. Тесемка, действительно, была крепкой, уверена, шнурок не слабее.
— Допустим, — феникс нахмурился, — как ты узнала, куда Сергей его спрятал?
— Он не прятал, — я застегнула куртку под горло, — ключник сказал, что Гранин «связал крест». Не думаю, что он готовился заранее. Он пришел на могилу жены и сына. Крест — это спонтанность, иначе вместо двух кривых палок, были бы ошкуренные и сколоченные доски. «Связал» — слышите? Чем? Тем, что могло быть у него с собой, в кармане, на шее. Ботинок тогда не носили, а в валенках шнурков нет. Предположение, не больше. Но оно оказалось верным.
— Что ж, — староста кивнул, — теперь, когда проблема решена, ничто не мешает нам установить периметр.
Интонация отчего-то вышла вопросительной, и смотрел он так, словно я в любой момент могла отказаться, словно он ждал этого. Они ждали. Может, и стоило. Но я кивнула.
— Твой амулет? — с облегчением спросил старик.
Я полезла в карманы, сегодня я не столь подготовлена, хотя… почему бы и нет. Еще с прошлой осени у меня валялась горсть мелочи. Не глядя, я достала первую попавшуюся монетку. Это оказалась большая пятирублевка. В прошлый раз тоже была пятерка, но копеек. Ставки растут.
— Шутишь? — не поверил Семеныч.
Я повторила слова проклятого:
— Какая разница, что это будет?
Спорить никто не стал, судя по тому, как мохнобровый вращал глазами, ему как раз очень хотелось.
Мы выполнили приказ Седого в этот же день, до заката. Вихрь за спиной ведьмака собрался семь раз, прошел через тела опор и амулеты. Сегодня исключений не было. Заклинание миновало меня, вызвав дрожь испуга и отвращения. Магия прошлась по телу ржавыми граблями, гадкое, но, слава святым, короткое ощущение.
Я держала на ладони горячую монетку, пока старик объяснял, что надо сделать для активации защиты.
— Дай, — прогудел голос над головой, не дожидаясь ответа, бес схватил амулет. Кругляшок металла крутанулся меж внезапно отросших острых тонких когтей, на тон светлее сформированных из черного дыма пальцев. Один из этих эфемерных когтей на секунду погрузился в металл. Я пискнула от неожиданности, как монетка уже вернулась обратно на ладонь, в верхней ее части светлела аккуратная дырочка с оплавленными краями. — Так лучше.
Бес отвернулся, потеряв ко мне всякий интерес, и, не слушая объяснений ведьмака, вылетел со стежки, быстро нагнал пытающийся отступить от опор лес и растворился в безвременье. Как сказал староста, тропы проклятых.

Гости ко мне пришли вечером, когда солнце давно село, а бабка спала. Я валялась на кровати, то и дело дотрагиваясь до монеты, которая теперь висела на тонкой цепочке на шее. Пришедшие были столь вежливы, что постучали и дождались, пока я открою, правда, на этом дань этикету была исчерпана.
— Рассказывай, — вместо приветствия сказал целитель, проходя в комнату и по-хозяйски усаживаясь на стул.
— Что рассказывать?
— Все, — рыкнул бывший водитель, огляделся и, так как второй стул заняла с вежливой улыбкой Тина, остался стоять, скрестив руки на груди. Да, в гостиной явно не хватает перенесенного в подвал дивана.
— Что еще узнала? — обозначил свой интерес Константин. — Старики темнят, шепчутся, вызывали Ефима и Михара, да тот не явился. После возвращения охотника, объявили общий сбор на выходе. Тебя встречали, правда, без цветов и оркестра.
— Было велено молчать и не вмешиваться, — добавил возмущенный Сенька.
— Нам интересно, — сваара была солидарна с мужчинами, но голос звучал куда мягче, — во что именно мы не вмешались.
— Да ни во что. — Я устало потерла глаза. — Ждали, что я по обыкновению взбрыкну и встану на защиту слабых и обездоленных.
— А ты не встала? — удивился изменяющийся.
— Не видела смысла. Защищать уже некого, все мертвы.
— Не темни, — поторопил Константин.
— Они сами во всем виноваты, — я вздохнула, — не было никакого похищения. Жену и сына Гранина убрали намеренно, он был слабым звеном, самый уязвимый среди опор. Разгорался конфликт с западниками, на него могли надавить именно через семью, заставить открыть стежку. Вот наши и сыграли на опережение.
— Какие «наши»? — спросил Сенька.
— Семеныч, Але  ксий, Михар, кто-то еще из прежних опор, Ефим.
— Разряди ружья противника до того, как они выстрелят, — задумчиво пробормотал Константин. — Они исключили саму возможность, а заодно и чистому проверку «на вшивость» устроили. В этом есть смысл. — Мужчина потер подбородок и спросил: — доказательства?
— Одни догадки, — я махнула рукой, усаживаясь рядом, — во-первых, письмо. Как оно попало на закрытую стежку? Кто мог принести послание, если всю почту Гранин получал в городе сам? Ответ прост, его написали здесь и подкинули Сергею в дом, — я покачала головой. — Во-вторых, его семью там называют «баба и щенок». Знаете, кто еще именно так называет Елену и Матвея? Зибин.
— Ключник замешан? — Тина закинула ногу на ногу.
— Скорее нет, чем да. В результате он потерял больше всех. Тут другое: если долго называть горшок крынкой, скоро так же будет говорить и твой сосед, и сосед соседа.
— Сомнительное доказательство. — Целитель поморщился.
— Согласна. Есть еще. Похитители дают ему три дня, по истечении которых он должен открыть вход. Три дня на раздумья и подготовку. Слишком много.
— Утерян эффект внезапности, — согласилась сваара, — если бы потребовали открыть стежку через час, никуда бы Гранин не делся, побежал бы как миленький, еще и красную ковровую дорожку расстелил.
— Еще одно — несостыковка во времени. Гранин получил письмо, побежал к ведьмаку, тот вызвал ветра и ключника. Они вынырнули, и отсчет пошел по времени людей. Отсюда до «Итвари» два часа, не больше, еще час на поиски, их легко бы нашли, напуганными и замерзшими, но живыми. Кто-то выжидал, к моменту, когда Сергей прочитал письмо, они были мертвы. Их и не собирались возвращать.
— Письмо — фикция, — согласился Константин.
— Они защищали стежку, — неожиданно вступился за старших мохнобровый.
— Я не допущу, чтобы они решали, какая у меня будет семья и будет ли вообще, — рыкнул на него Константин.
— Кто их убил? — недоумевала Тина. — Следов не было, охотник не мог ошибиться.
— Не мог, — подтвердила я. — Два варианта: либо его попросили «потерять след». Маловероятно, если только приказ не отдал сам Седой. Кому другому охотник за предположение, что он может потерять хоть что-то, свернул бы шею, даже ведьмак знает, до какого предела можно управлять Тёмом. Либо там был тот, кто не оставляет следов, тот, кто ходит другими тропами, чем те, у кого есть тела.
— Михар? — фыркнул мохнобровый: — Говорят, та девка была наподобие твоей бабки, больная на голову. И с печатью, ее даже бесу не переступить. Скорее, там был закрывшийся демон.
— Я думала об этом. Закрывшийся демон не оставляет следов, но не становится невидимым, а повариха видела мать и сына. Они шли в лес сами, не под угрозой смерти, будь рядом кто из нечисти, не под заклинанием подчинения, ломаные движения кукол-марионеток привлекли бы внимание. Бес взял не ее, — я тоскливо оглядела гостиную, — он взял мальчика. Только уходящий в тень деревьев сын мог заставить мать последовать за ним. Она очень боялась леса, но страх потерять Матвея был сильнее.
— Откуда ты знаешь? — Тина наклонилась ко мне.
— Варежка, — ответила я.
— Что?
— Он тоже, как увидел ее, все понял, — раздался голос за спиной.
Я обернулась. Ефим стоял посреди комнаты, голова в фуражке опущена, китель расстегнут, руки в карманах.
— Так это правда? — Глаза целителя сверкнули светлой зеленью. — Прежняя целительница и опоры погибли исключительно по своей вине. Старшие просчитались. Вы просчитались.
Хранитель молчал, но это молчание было намного действеннее слов. Я высказывала догадки, пусть и сама веря в них, Ефим сделал их правдой в глазах остальных.
— Что за варежка? — недоуменно спросил изменяющийся.
— Тём собирает оружие, каждый пробовавший крови трофей, — стала объяснять я. — Тина, к примеру, собирает кулинарные рецепты, — сваара удивленно распахнула глаза, но отрицать не стала. — Семеныч — мыслимые и немыслимые артефакты. Ключник — ключи от всех открытых им дверей. А проклятый — вещи тех, чьими телами он пользовался хоть раз. — Я повернулась к хранителю. — Вчера в качестве амулета он принес варежку Матвея Гранина.
— Шутка в стиле проклятого. Твою монету он оценил, будь уверена, — в голосе Ефима слышалась горечь, от устаревшего говора, так резавшего слух мне и нравившегося парню, родившемуся пару столетий назад, не осталось и следа, он был слишком расстроен. — Тогда выдержки беса хватило на пару месяцев, потом он варежку к остальным трофеям повесил, да еще и на самое видное место. Не знаю, на что рассчитывал, думал, чистый — дурак? Или трус? Или настолько рассеян, что не заметит вещь сына, даже когда ее суют под нос? Собраний было много, и человек оказался не так слеп, как говорил Михар и надеялся ведьмак. Цена, которую Гранин заставил нас заплатить, была велика.
— Чистый вас не предавал. Он мстил, — сказала я.
Бывший водитель стоял все в той же позе, на лице хмурая настороженность. Он никак не мог решить, как относиться к тому, что узнал. Мы все не могли. Черный целитель передернул плечами. Тина обхватила себя руками и дернула головой.
Сделать пакость человеку, пусть даже жестокую и убийственную — это одно, а предательство опоры стежки — другое. Нечисть — не люди, и слова «для общего блага» не про них.
— Если кто-то хотя бы косо посмотрит в сторону моей дочери, я сдам стежку и всех вас первому встречному, — честно предупредила я.
— Н-да, — только и смог сказать изменяющийся, но осуждения в голосе не слышалось.
— Вы не о том думаете, — Ефим поднял голову, — Гранин не покидал Юково, вообще, ему даже продукты привозили. — Я вспомнила последний список покупок, который написал мужчина, — последняя поездка в «Итварь» в семьдесят третьем году. Зибин шел за ним по пятам, чтобы потом на камнях правды поклясться: ни одного контакта тогда у человека не было. Раз он жив — это правда.
— Значит, агент Видящего жил или до сих пор живет здесь, на стежке, — рыкнул Константин.
— Прошлый состав опор ему известен. А новый? — заволновалась сваара.
— Целитель в Юково в любом случае один, — пожала плечами я.
— Как и человек, — в свою очередь, обрадовал меня мужчина.
— Если что-то заварится, а я нутром чую, так и будет, — добавил Сенька, — они знают, куда бить.
— Думайте. — Хранитель еще раз оглядел нас, дернул уголком рта в безуспешной попытке улыбнуться и исчез так же тихо, как и появился.
Июнь 2010 — сентябрь 2011 по времени Внешнего круга.
45 дней по времени Внутреннего круга.
Село Юково.

Конец первой части